Нити любви

— Ты ошибся, — сказал Борис, положив руку на плечо брата и слегка сжав его. — Но всё можно исправить. Она сказала, что ты ей нравишься. Это не просто слова, Герман. У тебя есть шанс.

— Если она даст мне его, — тихо ответил Герман. — Если она согласится меня выслушать.

Борис улыбнулся, и в его глазах блеснула та самая братская теплота, которая всегда давала Герману силы.

— Она даст, — сказал он уверенно. — Мы поможем. Всё будет хорошо.

Марк, дожевав печенье, подошёл к брату и хлопнул его по спине.

— Главное, не тупи больше, — усмехнулся он. — И приходи сегодня на ужин, а с Майей разберёшься потом.

Герман усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается лёгкое тепло. Он был благодарен братьям за то, что они всегда были рядом, что не давали ему утонуть в собственной боли.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь с места. — Если отец начнёт опять про свои придирки, я уйду.

— Справедливо, — кивнул Борис.

Он поднялся и вместе с Марком направился к выходу.

Когда дверь за ними закрылась, Герман остался один в тишине своей квартиры. Он снова посмотрел на телефон, лежащий на столе. Она не звонила. Он сам звонил ей и уже перестал надеяться на ответ.

«Просто дай мне ещё один шанс», — подумал он. — «Я докажу, что могу быть лучше. Что я не тот, кем показался в тот день».

***

Герман приехал на ужин ближе к шести вечера. За окнами уже сгущались ноябрьские сумерки, и старый особняк Тёрнеров встречал его привычным запахом дерева, воска и дорогого парфюма, который всегда витал в прихожей. Он остановился у порога, стягивая с себя пальто, и в этот момент к нему бесшумно подошла Лола.

— Давай помогу, — мягко сказала она, принимая из его рук пальто и аккуратно снимая с него шарф. Её глаза светились той теплотой, которая всегда согревала его в этом доме, даже когда всё остальное казалось холодным и чужим.

Герман кратко приобнял женщину, чувствуя, как её руки на мгновение задерживаются на его плечах, словно она хотела сказать ему что-то важное, но не решалась.

— Ты похудел, — прошептала она, но он лишь улыбнулся в ответ и направился в гостиную, где его уже ждали братья.

Марк и Борис сидели на диване, оживлённо обсуждая что-то, но при его появлении оба замолчали. Герман был в джинсах и простой белой футболке. Он всегда предпочитал минимализм в одежде, избегая показной роскоши, которой так любил окружать себя отец.

— Герман, пройди ко мне, — раздался голос с лестницы.

Все трое братьев подняли головы. Роман стоял на верхней площадке, опираясь одной рукой на перила. В другой он держал бокал с виски, и его взгляд, тяжёлый и изучающий, был прикован к старшему сыну.

Герман кивнул, не говоря ни слова, и двинулся в кабинет отца. Марк и Борис переглянулись, и Борис шепнул ему вслед:

— Удачи.

Кабинет отца был таким же, каким он его запомнил. Массивный письменный стол из тёмного дуба, стены, увешанные дипломами и фотографиями, кожаные кресла, пахнущие дорогим табаком. Роман вошёл следом и указал на одно из кресел:

— Проходи, садись.

Герман неуверенно опустился в кресло, чувствуя, как мягкая кожа обволакивает его тело, и поднял глаза на отца. Тот стоял у окна, глядя на тёмное небо, и медленно потягивал виски. Тишина между ними была тягучей, наполненной годами недосказанных слов и непрожитых обид.

— В прошлый раз я перегнул палку, — наконец сказал Роман, не оборачиваясь. — Так что забудем.

Герман сжал подлокотники кресла. Внутри него закипала знакомая горечь.

— Ты даже не извинишься, — произнёс он тихо, но в голосе его звучала сталь. — Просто скажешь, что забудем. В этом весь ты, отец.

Роман медленно повернулся к нему. Его взгляд на мгновение задержался на лице сына, и в нём мелькнуло что-то, чего Герман не мог понять. В этом взгляде была смесь боли, вины и чего-то ещё. Того, что он видел в отце впервые за последние годы. Роман осматривал сына так, будто искал в его чертах кого-то другого, но это была не его мать.

— Что-то ещё? — холодно спросил Герман, отводя взгляд.

Роман поставил бокал на стол и, облокотившись о его край, посмотрел на сына снизу вверх. Его голос стал тише, почти хриплым, словно он собирался сказать то, что боялся произнести долгие годы.

— Я, — начал он, делая паузу, — всё не знал, как тебе сказать. Я должен был сказать, когда умерла мама, но я знал, что это причинит тебе ещё больше боли. Я скрывал это.

Герман нахмурился, чувствуя, как внутри всё напрягается.

— Что именно? — спросил он, и голос его дрогнул.

Роман открыл рот, но в этот момент в дверь постучали.

— Отец, — раздался голос Марка. — Приехал господин Кью. Гости уже в гостиной.

Роман выпрямился, и его лицо снова приняло то холодное, непроницаемое выражение, к которому Герман привык за годы. Напряжение в комнате мгновенно рассеялось, сменившись дежурной вежливостью.

Герман медленно поднялся из кресла, чувствуя, как внутри закипает разочарование.

— Что ещё ты хотел мне сказать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Давай мы встретимся позже и всё обсудим, — ответил Роман, уже направляясь к двери. — Сейчас приехали гости, они не должны ждать.

— Ты снова убегаешь от ответа, — сказал Герман. — Следующего раза не будет. Я к тебе больше не приеду. Я приехал ради Анны и её отца. Ради своих братьев, но не ради тебя.

Он вышел из кабинета, не оборачиваясь.

В гостиной уже собрались гости. Анна сидела на диване рядом с отцом, элегантным мужчиной в дорогом костюме, и улыбалась той самой сладкой, фальшивой улыбкой. Увидев Германа, она поднялась и направилась к нему, но он лишь коротко кивнул ей и прошёл к братьям.

Марк и Борис переглянулись, заметив его напряжённое лицо, но не стали задавать вопросов.

Вечер тянулся медленно, наполненный приторным светом люстр, звоном хрусталя и дежурными улыбками. Герман сидел за столом, погружённый в свои мысли, и слова отца всё ещё звучали в его голове, не давая покоя. Что он хотел сказать? Что скрывал все эти годы? Он машинально крутил в руках стакан с соком, не прикасаясь к еде, и слушал разговоры краем уха.

Отец Анны, господин Кью, сидел напротив, с аппетитом поглощая запечённое мясо, и время от времени бросал многозначительные взгляды на дочь и Германа.

— Анна и Герман так давно знают друг друга, — начал он, вытирая губы салфеткой и довольно улыбаясь. — Всё-таки с детства вместе. Как я смотрю на вас, так и вспоминаю те времена, когда вы ещё бегали по саду и играли в прятки.

Анна улыбнулась, попивая шампанское, и её взгляд скользнул по лицу Германа с той самой сладкой, приторной нежностью, которая всегда вызывала у него внутреннее отторжение. Она явно чувствовала себя победительницей, сидящей на этом ужине, и ей казалось, что всё идёт по её плану.

— Им пора уже задуматься об отношениях, — подхватил Роман, поднимая бокал с виски. — А может, и о свадьбе. Не так ли?

Герман даже не взглянул на отца. Он медленно отпил сока из стакана и ровным, спокойным голосом ответил:

— Мы сами решим, когда и с кем нам строить отношения. Без постороннего вмешательства.

Отец Анны засмеялся, явно не чувствуя напряжения, которое повисло в воздухе.

— Ты ещё и не пьёшь, Герман, — заметил он с лёгкой насмешкой. — Роман, ты воспитал достойного сына. Настоящий мужчина с твёрдым характером.

Герман поднял на него спокойный взгляд и ответил так, что за столом воцарилась тишина:

— Меня воспитывала лучшая мать на свете. Отец в то время был слишком занят на работе.

Повисла неловкая тишина. Роман сжал бокал так, что побелели костяшки, но промолчал. Господин Кью кашлянул, поправляя галстук, и явно решил сменить тему, но его взгляд стал более настороженным.

— Мы, кстати, с Романом думаем, — продолжил он, пытаясь вернуть разговор в нужное русло, — что ваш брак с Анной стал бы отличным фундаментом для нашего партнёрства. Это укрепит связи и откроет новые возможности для обеих семей.

Герман медленно поставил стакан на стол. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь.

— Анна мне друг, — сказал он, глядя прямо в глаза господину Кью. — Она мне как сестра, но брак между нами невозможен. Если вы пришли за благословением на брак, прошу извинить, но я не могу его дать.

— Герман! — резко сказал Роман, и его голос дрогнул от едва сдерживаемого гнева.

Герман не обратил на него внимания. Он перевёл взгляд на Анну, которая смотрела на него с расширенными глазами, и продолжал:

— Ваша дочь прекрасна. Она умна, красива и, несомненно, достойна самого лучшего мужчины. Я уважаю её и ценю нашу дружбу, но я не могу дать ей того, чего она заслуживает, потому что моё сердце занято другим человеком.

Господин Кью слушал его, и на его лице отражалась смесь удивления и уважения. Он смотрел на Германа так, будто видел его впервые. Не как сына Романа, а как самостоятельного мужчину, способного принимать решения и говорить правду в лицо.

Анна заплакала. Сначала тихо, потом громче, и она прикрыла лицо руками, пытаясь скрыть слёзы, которые текли по её щекам. Её плечи дрожали, и она выглядела такой уязвимой, такой потерянной, что на мгновение Герману стало её жаль.

— Мне нравится совершенно другая девушка, — сказал он мягко, но твёрдо. — Я без ума от неё. Я не могу лгать ни себе, ни вам, ни Анне. Это было бы нечестно по отношению ко всем нам.

Он замолчал, чувствуя, как в гостиной повисает тягучая, гулкая тишина. Роман смотрел на него с каким-то странным выражением. Смесью гнева, разочарования и, возможно, даже уважения. Господин Кью медленно кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания.

— Я уважаю вашу честность, Герман, — сказал он, и в голосе его слышалась искренняя теплота. — Это достойно мужчины.

Анна подняла на него заплаканные глаза, и в них была и злость, и боль, и принятие.

— Я надеялась, — прошептала она, вытирая слёзы. — Но я поняла. Ты никогда не любил меня. Не так, как я хотела.

Герман посмотрел на неё с искренним сожалением.

— Прости, Анна, но я не могу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. Ты достойна быть любимой по-настоящему.

Он поднялся из-за стола, чувствуя, как тяжесть спадает с плеч. Он сказал то, что должен был сказать. Теперь ему оставалось лишь надеяться, что Майя когда-нибудь сможет его простить.