Преподавание Лагарпа и Муравьева не давало ни точного научного реального знания, ни логической выправки ума, ни даже привычки к умственной работе, считал Ключевский: «оно не вводило в окружающую действительность и не могло еще возбуждать и направлять серьезную мысль. Высокие идеи воспринимались 12-летним политиком и моралистом как политические и моральные сказки, наполнявшие детское воображение не детскими образами и волновавшие его незрелое сердце очень взрослыми чувствами». [10]
Довольно рано (с 1789 года) великие князья стали участвовать в собраниях в Малом Эрмитаже. Впервые Александр, которому шел тогда 12-й, а Константину — 10-й год, обедали в Александров день за кавалерским столом, а 12 (23) декабря 1789 года, «в день рождения Александра Павловича, також обедали за большим столом, и потом во все торжественные дни начали за оным обедать, а по воскресеньям и праздникам ходить к обедни в большую церковь». [7]
Уже в это же время Протасов отмечал: «Замечается в Александре Павловиче много остроумия и способностей, но совершенная лень и нерадение узнавать о вещах, и не только чтоб желать ведать о внутреннем положении дел, кои бы требовали некоторого посилия в познании, но даже удаление читать публичные ведомости и знать о происходящем в Европе. To-есть, действует в нем одно желание веселиться и быть в покое и праздности. Дурное положение для человека его состояния! Я все силы употребляю преобороть сии склонности». [7]
Когда мальчики подросли, им начали преподавать «взрослые предметы». Кроме Салтыкова, Лагарпа, Самборского и Муравьевых, с конца 1789 года двадцативосьмилетний академик, сын академика Петербургской академии наук, физика, астронома и картографа Иоганна Вольфганга Крафта, профессора математики в Сухопутном шляхетском корпусе с 1782 года, Вольфганг Людовик Крафт (Логин Юрьевич)28 обучал великих князей физике и математике и сам занимался, как и его отец, этими науками.
Учителями великих князей были также швейцарец, полковник Карл Массон. Академик Пётр Симон Паллас29, родившийся в Берлине и обучавшийся в Германии, Голландии, Англии, преподавал им «натуральную историю» — ботанику, зоологию, природоведение, раскрывая перед мальчиками таинства взаимосвязей в природе живых существ и неживой природы на примерах окрестностей Царского Села, Павловска и Петербурга.
Согласно последнему отчёту Лагарпа от 22 декабря (2 января) 1791 г., представленному им Салтыкову, можно сделать некоторые выводы относительно характеров и наклонностей великих князей. В конце 1791 г. Александру Павловичу было 14 лет, великому князю Константину Павловичу ещё не исполнилось и 13. Лагарп учил их семь лет. Сначала — французскому языку, литературе и математике (арифметика и геометрия), позднее были к ним добавлены всеобщая география и история, затем статистика — изучение государственного хозяйства различных стран, философия. Трудно согласиться с мнением многих историков, что Лагарп внёс значительный вклад не только в обучение, но и в формирование личностей старших внуков Екатерины II. Возможно, в том, что касается формирования личностей, они и правы, но отсутствие стройной системы в выборе учебного материала с учётом возрастных особенностей обучаемых, не позволило Лагарпу сделать из них по-настоящему образованных людей. Впрочем, царственные отпрыски не смогли получить полноценное образование и потому, что их обучение было рано прекращено в силу их женитьбы и позже не возобновлялось.
Если Александр читал «очень внятно, произносит хорошо и бойко, когда не торопится, младший же (Константин) запинается более, нежели в его летах пристало. Тем не менее первостепенно важно было бы побороть то отвращение, какое он к чтению испытывает». [16] Александр был довольно грамотен, чего Лагарп не мог сказать о Константине.
«Сомнительно, чтобы Его Высочество великий князь Константин смог во всем за братом последовать, но, если придется ему учиться одному, приисканы ему будут занятия полезные». [16]
В своих записках Лагарп «о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей» (// Русская старина», Том 1. 1870» писал: «Я утверждаю, что в. кн. (Константин) был весьма нерадив, и не думаю, чтобы в этом случае потребовалось чье-либо удостоверение кроме моего; мне трудно было ошибаться в этом отношении, когда, повторяя 10, 20, 30 раз тоже самое объяснение, одну и туже мысль, я был так далек от цели, как будто я говорил в первый раз… В объяснение этой характеристики в. кн. Константина, должно прибавить, что он рос среди самых неблагоприятных педагогических условий. Императрица сосредоточивала, как известно, все симпатии свои и заботы на в. кн. Александре Павловиче; в. кн. Константин, в попечениях ее о воспитании внуков, отодвигался на второй план; эта неравномерность в распределении попечений и симпатий непременно должна была отразиться на всех окружающих». (17 СЕНТЯБРЯ 1789 ГОДА) [16]
Замечания Лагарпа относительно слабых успехов Константина могут быть объяснимы ещё и разницей в возрасте братьев (год и семь месяцев), в характерах, темпераментах, интересах, а также отсутствием индивидуального подхода к ученикам.
В конце отчёта Лагарп привёл несколько рекомендаций и рассуждений, относящихся в основном, к великому князю Константину с его горячим и беспорядочным характером:
«1) Строго-настрого обязать Его Высочество содержать бумаги и книги учебные в порядке.
2) Учебную комнату раз и навсегда от любых игрушек освободить, и пригрозить отобрать навечно те, какие там все-таки окажутся.
3) Внушить Его Высочеству, что никто никогда и ни под каким предлогом его от исполнения того, что задано, не освободит, в особенности если задание это дано для исправления того, что прежде не было выучено, и до того, как будет оно выполнено, ни о каких отлагательствах и играх речи быть не может. Если Его Высочество увидит, что наказывает сам себя, не выполняя заданий в назначенное время, возьмет за правило их выполнять. Как бы горяч он ни был, покорится закону необходимости, и если будет знать наверное, что ничто и никто его от обязанностей не освободит, мера эта, я в том Вашему Сиятельству ручаюсь, успехом увенчается; если же ее не применить, очень боюсь, что никогда не обретет Его Высочество ни внимательности, ни усидчивости, ни прочных познаний». [16]
Отметил Лагарп и негативные черты Александра: «такие как лень, упрямство, нежелание делать над собой усилия, „актерская“ привычка нравиться всем и стремление постоянно получать похвалу и проч.» [16] Несмотря на все старания Лагарпа он так и не смог изменить отрицательные черты своих воспитанников.
Судя по письму Александра Лагарпу, можно полагать, что в возрасте тринадцати лет он был ещё требователен к себе, серьёзен, совестлив и способен на глубокий самоанализ. «Вместо того чтобы поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь всё более нерадив, более неприлежен, более неспособен и с каждым днём всё более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому только, что они принцы. Полный самолюбия и лишённый соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чём не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось выказываться и блестеть за счёт ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства. Тринадцати лет я такой же ребёнок, как в восемь, и, чем более я расту, тем более приближаюсь к нулю. Что из меня будет? Ничего, судя по наружности. Благоразумные люди, которые будут мне кланяться, станут из сострадания пожимать плечами, а может быть, будут приписывать своему отличному достоинству те внешние знаки уважения, которые будут оказывать моей особе. Так кадят идолу, смеясь над подобной комедией». (23 ноября 1790 года) [1]
В детстве на Александра в основном влияли Екатерина II и швейцарец-воспитатель Лагарп. Бабушка была живым примером царствования и управления народом, а Лагарп давал наиболее подходящие для роли монарха рецепты.
Со временем Александр узнал, что его дедушка был убит друзьями бабушки, с помощью которых она узурпировала его императорский трон, лишив отца престола в семь лет, а через два года после убийства дедушки, бабушка приказала убить и несчастного, слабоумного Ивана VI30 в Шлиссельбургской крепости. Иоанна Антоновича в полтора года заключила в тюрьму его прабабка Елизавета Петровна, поддерживаемая верными лейб-гвардейцами. Его прапрабабка — Екатерина I31, мать Елизаветы Петровны, и при жизни, и особенно после смерти, немногими почиталась законной императрицей, потому что была не царского рода и, прежде чем сделаться любовницей царя Петра I32, была не то скотницей, не то солдатской портомоей. Екатерина I была первой немкой в их роду, дедушка Пётр Фёдорович33 был русским лишь наполовину по матери, отец же его Павел Петрович, был русским на одну четверть из-за чистокровной немки, своей матери Екатерины II. В самом Александре русской крови осталась всего одна восьмая часть. Эти знания, возможно, способствовали постепенному развитию в нём внутреннего нигилизма (сомнение, либо абсолютное отрицание общепринятых ценностей, норм нравственности, культуры) и лицемерия.
Александр был чрезвычайно привлекательным ребенком и юношей, но условия, в которых шло его развитие, с самого начала неблагоприятно воздействовали на формирование его личности. Почти с самого рождения Александр был свидетелем очень сложных взаимоотношений между бабушкой, родителями и окружением. Сознание и его чувства рано раздвоились. Он был вынужден быть одним для отца и другим — для бабушки. В результате получения чисто либерального западноевропейского образования вместо православного и русского, он не смог осознать и понять исторического предназначения своего царства, что совершенно не годилось для наследника русского престола. В конечном итоге Александр вырастал мистиком, стремящимся к решению отвлеченных мировых проблем с явно предвзятым отношением к русскому народу и своей стране. Его жизнь при Екатерине II и отце не могла не сказаться на его характере в силу их взаимоотношений. Императрица, не считаясь с мнением родителей забрала его, что и надломило его восторженную и благородную натуру. Дети нечасто общались с родителями. Отношения Екатерины с сыном были довольно враждебными, особенно, если принять во внимание желание Екатерины устранить Павла от престола в пользу Александра. С одной стороны, он постоянно стремился угодить бабушке, угадывая её любые желания, а с другой — боялся своего вспыльчивого отца. В результате ни с кем из них он не мог быть искренним, и в конце концов вообще не мог ни с кем делиться своими впечатлениями и размышлениями, что очень рано сделало его скрытным, что не характерно для ребенка.
«Александру пришлось вращаться между двумя противоположными течениями, — говорил Ключевский на своей лекции, — стоять между двумя противоречиями и попасть в разлад с самим собой: в детстве — между бабушкой и родителями, в ранней молодости — между отцом и матерью, в учебной комнате — между атеистом Лагарпом и ортодоксальным Самборским, между несогласными наставниками, которые на нём, на его сознании и совести разыгрывали вражду своих вкусов и убеждений, наконец, на престоле, между конституционными идеалами и абсолютистскими привычками. … Его обвиняли в двоедушии, притворстве („северный Тальма, византийский грек“), в наклонности казаться, а не быть. … Великого князя не научили даже родному языку как следует: один современник говорит, что он до конца жизни не мог вести по-русски обстоятельного разговора о каком-нибудь сложном деле. Даже всё было сделано, чтобы затруднить великому князю знакомство с действительностью, которой он должен был управлять. Из воспитания своего великий князь вынес скрытность, внушавшую недоверие к нему, наклонность казаться и не быть [самим собой], скрытое презрение к людям… Еще в царствование Екатерины он признавался князю Чарторыйскому34, что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает [как] несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею. … великий князь не приучен был ни упорно трудиться, ни самостоятельно работать…» [9]
Образовательный и воспитательный процессы Александра Павловича практически закончились с его ранним браком в сентябре 1793 г., когда юному мужу шёл только 17-й год. Однако даже после увольнения со службы Лагарп, не имея возможности уехать из Петербурга до весны 1794 года, с разрешения Екатерины продолжил уроки с великим князем и даже с княгиней, его супругой35. Адам Чарторыйский отмечал не только «парадоманию», благородство в сочетании с женственностью, но и мечтательность, приводящую к неосуществимым планам.
Детей не знакомили с действительностью, учили чувствовать, но не учили думать и действовать. Александр ничего не решал сам, получая готовые ответы на свои вопросы, он даже не смог толком выучить родной язык и писал с ошибками. Действительность его не интересовала, и ему ничего не оставалось, кроме как мечтать о сельской тиши и приятной жизни. Он не умел использовать полученные знания, проецируя их на действительную жизнь. Его «превратили в преждевременного политика и философа, едва начавшего развиваться студента преобразили в незрелого семьянина, а тихое течение семейной жизни и недоконченные учебные занятия прерывали развлечениями легкого эрмитажного общества, а потом казарменными тревогами, гатчинской дисциплиной. Это все было или не вовремя, или не то, что было нужно. … Он вращался между двумя противоположными течениями, стоял между двумя противоречиями и попал в разлад с самим собой. … Еще в царствование Екатерины он признавался князю Адаму34, что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает [как] несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею». [9]
Ключевский не разделял распространённого мнения, будто Александр «благодаря хлопотам бабушки получил хорошее воспитание, он был воспитан хлопотливо, но не хорошо, и не хорошо именно потому, что слишком хлопотливо» [10].
Ключевский отметил пробелы, допущенные в воспитании великих князей. Особенно это относится к Александру. «Принуждённый говорить, что нравилось другим, он привык скрывать, что думал сам. Скрытность из необходимости превратилась в потребность». [10]
Интересно замечание Тучкова (Сергей Алексеевич, 1 [12] октября 1767; Санкт-Петербург — 3 [15] февраля 1839, Москва, генерал-лейтенант, сенатор из рода Тучковых. Масон, казначей кишинёвской ложи «Овидий». Даровитый поэт. Автор прототипа первой русской военной энциклопедии — «Военного словаря») в его «Записках» за 1766—1808 годы: о личности Александра «Природныя свойства человека, какою бы личиною ни старался онъ ихъ покрывать, рано или поздно проявляются. Еще при самомъ вступлении его на престолъ изъ нькоторыхъ его (Александра) поступковъ виденъ духъ неограниченнаго самовластья, мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства въ обещанияхъ, обмановъ и желание наказывать выше законовъ. Но таковые его поступки оказывалъ онъ наиболее противъ однихъ военныхъ людей. Къ тому же старался онъ сколько можно менее оные делать известными, и знали объ нихъ только ть, которые терпели, и свидетели ихъ несчастя. Поэтому-то и почитали многие его достойнымъ воспитанникомъ славнаго Лагарпа, покровителемъ просвещения и права человечества. Но потомъ всь узнали свою ошибку». (ТУЧКОВ С. А. ЗАПИСКИ, 1766—1808)
Однако, тот же Тучков, продолжил, что всё обстояло не столь однозначно: «Съ кончиной Императора Павла I последовало множество преобразований, какъ въ правительстве, такъ и въ войске. Хотя Император Александр и сказалъ въ манифесте своемъ, изданномъ при вступлении его на престолъ, что онъ во всемъ посльдуетъ по стопамъ великой Екатерины, но политика, внутреннее правление государства и устройство войскъ — все было переиначено. Всемъ известно, съ какимъ непостоянствомъ Александръ I следовалъ то внушениямъ английскаго кабинета, то воле Наполеона36. Со стороны же правления показывалъ онъ въ начале великую склонность къ вольности и конституции, но и это была одна личина. Духъ его деспотизма обнаруживался въ войске, что многие почитали сперва необходимымъ для сохранения дисциплины.…
Прежняя правительственные места, бывшия при Екатерине и Императоре Павле I, какъ то: сенатъ и разныя коллегии, достаточные для государства, оставлены Императоромъ Акександромъ I во всей ихъ полноте. Сверхъ же оныхъ прибавлены советы, министерства и разные отдельные комитеты, несравненно превосходящие числомъ членовъ, чиновниковъ…
При Павль I хотя утратилъ онъ много блеску и болье походилъ на сборище военныхъ людей, нежели на что иное, но сохранялась нькотораго рода пышность, похожая на старинныя рыцарския времена. … Но при Александре дворъ его сдьлался почти совсьмъ похожъ на солдатскую казарму…
Императоръ Александръ показывалъ склонность къ мистическимъ книгамъ, обществамъ и особамъ, симъ занимавшимся. Переводы на росский языкъ творений Эккартсгаузена и другихъ подобныхъ, при всей его бережливости, щедро награждались. Но и это, мнь кажется, было въ немъ не иное что, какъ духъ подражания. Онъ подражалъ въ томъ отчасти Наполеону и занялъ у него… эполеты, тамбуръ-мажоръ и другия подобныя мелочи.
Здесь не могу умолчать и объ открывшейся еще въ характере Александра I черте жестокости и злопамятства. Эти качества его простирались даже на такихъ людей, которыхъ онъ вовсе не зналъ и которые ни въ чемъ предъ нимъ не были виновны. А также нужно упомянуть и объ особой его склонности и внутреннемъ удовольствии продолжать, сколько можно, несчастья человека.» (ТУЧКОВ С. А. ЗАПИСКИ, 1766—1808)
Александру была близка екатерининская идеология эпохи «Наказа»37, но он не испытывал личной преданности памяти о бабке-императрице и её царствованию вызывавшему в нём суровое осуждение. Разлад Александра с петербургской средой, и лагарповские уроки «добродетели», нашли поддержку в его связях с «малым», гатчинским двором. Родители сумели вернуть влияние на сына, пусть и без прямой интимной близости между ними.
1.2. Братья и сёстры
Родители не смели вмешиваться в воспитание сыновей. Им рекомендовалось разводить цветы в Павловске. До переезда в Гатчину Павел Петрович2 ежедневно виделся с матерью-императрицей3 и допускался «в совет императрицы». Несмотря на все постигающие его невзгоды, Павел Петрович наслаждался тихим супружеским счастьем, и Мария Фёдоровна1 служила ему опорой. Счастливый их брак отличался многочадием. К 1790 году они были родителями двух сыновей и четырех дочерей. «Право, сударыня, ты мастерица детей на светъ производить», — писала однажды Екатерина Марии Фёдоровне. (https://merezhkovski.ru/proizved/aleksandr22.php?ysclid=m2achedutt21453141).
Мария Фёдоровна родила девять детей, а всего за двадцать два года супружеской жизни — десять. В Константине15 преобладала голштинская наследственность, по отцу и деду, а в Александре4— вюртембергская — по матери, как и в младших Павловичах.
Для Екатерины3, как и для любой царственной семьи, было очень важно иметь как можно больше внуков. Екатерина не допускала самостоятельных инициатив со стороны родителей и при свиданиях со старшими внуками, зато остальные дети позднее были отданы на их попечение. Бабушка отпустила вожжи после женитьбы внуков, поскольку считала, что их уже ничего не испортит, и позволила им бывать у отца, где они полюбили военные порядки Гатчины, приучились к смотрам и стали последователями своего отца в военном деле.
Единственно, что огорчало Екатерину, — это рождение при её жизни только трёх мальчиков, которые обеспечивали запас прочности отечественного престола. Больше всех она любила великого князя Александра Павловича (12 (23) декабря 1777 года) — за кротость, красоту, доброту, ласковость. Константин (27 апреля (8 мая) 1779 года) отличался резвостью, предприимчивостью и был похож на Павла Петровича. Он, как и его отец, не был красавцем, но стройным молодцем. Николай38 (25 июня (6 июля) 1796 года).
25 июня (6 июля) 1796 года прогремели пушечные выстрелы, возвещавшие о рождении сына — Николая. Мария Фёдоровна лежала в Царском Селе. Екатерина была возле неё всю ночь, не спала и радовалась, что у неё стало одним внуком больше.
Новорожденного великого князя окрестили 6 (17) июля в церкви Царскосельского дворца. Крёстными родителями были Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна39, которая заменила приболевшую императрицу, некоторое время наблюдавшую за обрядом с хоров. Бабушка и отец принимали поздравления от всего двора. В тот же день были даны парадный обед, а вечером — бал. Великий князь Николай Павлович остался, по заведённому обычаю, на попечении бабушки, которая почти каждый день (до своей смерти) его навещала.
Шесть девочек: Александра (29 июля (9 августа) 1783 года); Елена40 (13 (24) декабря 1784 года) такая же очаровательная и прекрасная; Мария41 (4 (15) февраля 1786 года) — если не такая красавица, то столь привлекательная, добрая, на которую смотрели как на ангела; Екатерина42 (10 (21) мая 1788 года); Ольга43 (11 (22) июля 1792 года), умершая в возрасте трёх лет (15 (26) января 1795) и Анна44 (7 (18) января 1795 года), позволили укрепить международные связи с дружественными странами, куда их выдали замуж. Последний ребёнок — порфирородный (дитя царского рода) Михаил45 — родился уже после смерти Екатерины 28 января (8 февраля) 1798 года. Все дети жили на втором этаже юго-западного ризалита Зимнего дворца.
Императрица летом, в основном, жила в Царском Селе со своим ближайшим окружением, внуками, внучками и собачками, а государь Павел Петрович с супругой — в Павловске.
Мария Фёдоровна оставила изображение своих детей — их профильные портреты. Екатерина так охарактеризовала внуков своему корреспонденту Гримму8: «Г-нъ Александръ, телесно, сердечно и умственно — редкий образецъ красоты, доброты и смышлености. Онъ живъ и основателенъ, скоръ и обдумчивъ, съ глубокими, своебытно-простыми идеями, и всякое дело у него спорится, словно онъ векъ имъ занимался. Онъ великъ и силенъ для своего возраста, и притомъ гибокъ и легокъ. Словомъ, мальчикъ этотъ соединяетъ въ себе множество противоположностей, отчего отменно любимъ окружающими. Сверстники легко сходятся съ нимъ въ понятияхъ и охотно за нимъ следуютъ. Одного боюсь: женщинъ; потому что за нимъ будутъ гоняться, и нельзя чтобъ этого не было, такъ какъ у него наружность самая завлекательная. Впрочемъ онъ не знаетъ, что прекрасенъ и до сихъ поръ не придаетъ значения своей красоте. Вы понимаете, что отнюдь нежелательно сделать изъ него Фата. Кроме того, онъ очень сведущъ для своихъ летъ: говоритъ на четырехъ языкахъ, основательно знакомъ со всеобщей историей, любитъ чтение и никогда не бываетъ празденъ. Онъ охотно предается всякимъ удовольствиямъ своего возраста. Когда я съ нимъ заговорю о чемъ нибудь дельномъ, онъ понимаетъ, слушаетъ и отвечаетъ съ одинакимъ удовольствиемъ; заставлю я его играть въ жмурки, онъ и на это готовъ. Все имъ довольны, и я также. Воспитатель его Лагарпъ20 находитъ, что онъ — личность замечательная. Теперь онъ занимается математикой, которая ему также легко дается, какъ и все прочее.
Второе место на эстампе занимаетъ Константин. Живость его характера иногда переходить въ дерзость; но онъ очень уменъ, и сердце у него предоброе. У него все выражается порывами, и ньтъ въ характере той последовательности, какою отличается старший брать; но онъ заставитъ говорить о себе. Владьетъ онъ также четырьмя языками, но вместо Английскаго, на которомъ говорить старший, онъ изучилъ все диалекты Греческаго. … Я чрезвычайно люблю беседовать съ Константиномъ; онъ очень воинственъ по природе и более всего любить морское дело. … Вообще личность радующая.
Третий портретъ представляетъ девицу Александру. До шести летъ она ничемъ не отличалась особеннымъ, но года полтора тому назадъ вдругъ сделала удивительные успехи: похорошела, выросла и приняла такую осанку, что кажется старше своихъ летъ. Говоритъ на четырехъ языкахъ, хорошо пишетъ и рисуетъ, играетъ на клавесине, поетъ, танцуетъ, учится безъ труда и выказываетъ большую кротость характера. Меня она любить более всехъ на свете, и я думаю, что она готова кинуться въ огонь, чтобъ только понравиться мне или хоть на минуту привлечь мое внимание.