Риль, писавший свои воспоминания в ФРГ (Федеративная Республика Германия), не опасаясь репрессий, отмечал прямо-таки нежнейшее отношение к немецким учёным-атомщикам со стороны НКВД и лично Берии. Он описывал, как какой-то полковник требовал от него показать аналитическую, спектроскопическую и минералогическую лабораторию, которых у немцев просто не было.
«Полковник получил от Завенягина строгий выговор и оправдывался тем, что он не хотел быть грубым, просто у него такой голос. В связи с этим я должен сказать, что, как ни странно, именно «профессионалы», работники органов безопасности, были особенно дружелюбны со мной. Они давали мне советы, подкладывали шоколад, табак и прочие приятные вещи. Когда нас увозили к самолету, чтобы лететь в Советский Союз, к машине подбежал неуклюжий лейтенант НКВД, пожал мне руку, пожелал всего хорошего и сказал пророческие слова: «Вы ещё будете ездить по Москве в собственном автомобиле!»[188 - Риль Н. 10 лет в золотой клетке // Николаус Риль в атомном проекте СССР / Авт. – сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: Изд-во РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011. С. 19.].
Кроме группы Риля и института Манфреда фон Арденне в Советский Союз была доставлена группа Густава Герца (племянника знаменитого Генриха Герца, открывшего электромагнитные волны) и отдельные учёные: известный физикохимик Макс Фольмер, ядерный физик Роберт Дёппель, работавший вместе с Нобелевским лауреатом Вернером Гейзенбергом в Лейпцигском университете, директор Института физической химии в Далеме Петер Тиссен и др.
В результате в советском атомном проекте участвовало 324 немецких специалиста, 108 из которых прибыли из Германии, 216 – из числа военнопленных. Отметим, что вывоз немецкого оборудования, поиск материалов и специалистов продолжился и в 1946 г.
Несмотря на строжайшую секретность работ по атомному проекту, на одном из первых заседаний Спецкомитета при СНК СССР (протокол № 3 от 8 сентября 1945 г.) было решено информировать немецких профессоров Арденне, Герца, Фольмера и Дёппеля, руководителей создаваемых специальных лабораторий, о состоянии научных исследований по проблеме урана в Советском Союзе. Объём и форму информации для каждой лаборатории утверждал Лаврентий Берия. После того, как немецкие физики были введены в курс дела, были розданы технические задания, и работа закипела.
Группа Манфреда фон Арденне – 56 человек – физики, химики, инженеры и технологи занимались в СССР разработкой электромагнитного способа разделения изотопов урана и масс-спектрометрией тяжёлых атомов.
Перед группой из 26 человек, возглавляемой профессором, лауреатом Нобелевской премии по физике (1925 г.) Густавом Герцем, были поставлены следующие задачи: разработать методы разделения изотопов урана, получения тяжёлой воды с помощью электрохимического и изотопного обмена, анализа изотопов урана при небольших обогащениях, создать точную методику измерения энергии нейтронов.
Профессор Роберт Дёппель продолжил заниматься в СССР тем же, чем в Германии, – работой по получению плутония-239.
Будущий Герой Социалистического Труда Николаус Риль и его группа, состоявшая из 12 человек, разрабатывала методы получения чистых урановых продуктов и металлического урана и организацией его промышленного производства[189 - Записка А.П. Завенягина Л.П. Берии об использовании немецких специалистов // Атомный проект СССР: документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л.Д. Рябева. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. Саров: МФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000. С. 479–486.].
Кроме учёных из Германии, в СССР в 1945 г. были вывезены предприятия и учреждения немецкой атомной промышленности, занявшие «7 эшелонов – 380 вагонов…»[190 - Записка заместителя Наркома внутренних дел СССР А.П. Завенягина и В.А. Махнева Л.П. Берии о направлении в СССР немецких специалистов, вывозе из Германии оборудования и материалов, 18 июня 1945 г. // ГАРФ. Ф. 10208. Оп. 2с. Д. 47. Л. 65–66.]. Наши «союзники» делали всё, чтобы ни один немецкий физик не попал в СССР, и завод в Ораниенбурге был разбомблён с той же целью.
В книге историка Льва Лурье «Лаврентий Берия: кровавый прагматик» есть рассказ профессора Клауса Тиссена, сына Петера Тиссена, о том, как немецкие учёные делали свой выбор:
«Большинство ученых хотели сбежать на Запад в будущие английские и американские зоны оккупации. Только Густав Герц, Фольмер, Бриль, мой отец – Петер Адольф Тиссен и Манфред фон Арденне решили остаться в Берлине и позднее работать на русских. Совершенно сознательно они договорились ещё до окончания войны, перед взятием Берлина, что тот, с кем первым Красная армия установит контакт, тот поедет с упомянутыми другими и найдет всех остальных. К моему отцу случайно пришли первому…
Мой отец считал, что заниматься наукой в американской зоне оккупации было по-настоящему невозможно. Также ученые считали, что мы должны создать ядерное равновесие. Если одна сила или полюс этого поляризованного мира имеет атомную бомбу, тогда это может быть опасно для всего человечества. Если она есть у обеих сторон, то вероятность того, что она когда-либо будет применена, практически равна нулю. И это оказалось действительно так.
На принадлежность к нацистской партии НКВД не обращал никакого внимания. Им было совершенно все равно, был кто-то членом партии или нет. Они должны были заниматься наукой, а не политикой. Например, мой отец был членом нацистской партии, Герц, Арденне, Польман не были членами нацистской партии, но таковыми были некоторые сотрудники институтов. На это никто не обращал никакого внимания»[191 - Лурье Л.Я. Лаврентий Берия. Кровавый прагматик. СПб.: БХВ-Петербург, 2015. С. 427–428.].
Экс-союзники СССР – американцы и англичане – конечно же, не собирались делиться атомными секретами. Их украл опять же немец Клаус Фукс. Учёные, создававшие атомную бомбу в Германии, ковавшие оружие для вермахта, прекрасно сработались с советскими специалистами. Не в этом ли злая ирония судьбы?
Группа Николауса Риля вылетела в Москву 9 июня 1945 г. Их разместили в подмосковном санатории, затем на вилле «Озера», принадлежавшей когда-то бывшему миллионеру Рябушинскому, а в 1930?е гг. занятой наркомом внутренних дел Ягодой. После окружения немецких войск под Сталинградом в этом доме находились пленённые фельдмаршал Паулюс со своими штабными офицерами.
Риль с удивлением описывает тот необычайно тёплый приём, который оказали в Москве немецким физикам. Через несколько дней после приезда «нас, то есть Герца, Вольмера, фон Арденне и меня с женами пригласили в Большой театр на оперу Бородина «Князь Игорь» <…> Ещё несколько недель назад мы ютились в нищете поверженного рейха, а теперь слушали советский гимн среди опьяненных победой союзников!»[192 - Риль Н. 10 лет в золотой клетке // Николаус Риль в атомном проекте СССР / авт. – сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: Изд-во РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011. С. 20.].
Вскоре Рилю вместе с семьей выделили небольшой особняк в Москве на улице Пехотной. В июле 1945 г. он в качестве начальника научно-исследовательской лаборатории возглавил работы по переоборудованию завода № 12 в Электростали для производства чистого металлического урана для первого советского уран-графитового реактора.
А группы Герца и фон Арденне отправились работать в субтропики Сухуми – в лаборатории, размещённые в санаториях, созданных Берией в бытность его хозяином Закавказья, а затем Грузии на берегу Чёрного моря. Это были почти райские условия.
Берия в качестве руководителя советского атомного проекта был, что называется, на своём месте, как и американский генерал Лесли Гровс. Неудачу немецкого атомного проекта Риль объяснял «относительно слабым интересом к проекту со стороны интеллектуально примитивного Гитлера и его людей. Они понимали только в ракетах, которые мчатся с большим шумом…»[193 - Риль Н. 10 лет в золотой клетке // Николаус Риль в атомном проекте СССР / Авт. – сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: Изд-во РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011. С. 21.].
Берия, как и генерал Гровс, не был специалистом по физике атомного ядра, но оба они являлись прекрасными организаторами. Естественно, Сталин не мог доверить создание атомной бомбы учёным, как настаивал великий физик, но не выдающийся организатор академик Капица. Направляющей волей и опытом реализации гигантских проектов в СССР обладало только НКВД. Беломорканал, Волго-Донской канал, Березовский химкомбинат, различные ГЭС, Норильский комбинат и т. д. – все эти огромные стройки были в руках всемогущего комиссариата. Берия не только имел уникальный управленческий опыт, будучи в конце войны главным организатором всех военных отраслей промышленности и разведки, но и пользовался доверием Сталина. К тому же он, благодаря могучему интеллекту, мог быть по-восточному искуснейшим дипломатом и находил общий язык с учёными.
Его как прагматика совершенно не смущала биография никого из светил науки. Юлий Харитон, который в Арзамасе-16 руководил работами по окончательной сборке атомной бомбы, по анкетным данным тянул не на один десяток лет лагерей. Отец Харитона – пассажир «философского парохода» 1922 г. Жил в Риге. В 1940 г., после вступления в Прибалтику советских войск, был арестован и отправлен в лагерь, где и погиб. Мать – актриса. Уехала на гастроли в Германию и не вернулась. Сестра оказалась на оккупированной фашистами территории, что в те времена считалось преступлением. К тому же Харитон был беспартийным и вдобавок ко всему евреем. Любой, даже самый заурядный, следователь «ведомства Берии» мог обвинить его и в шпионаже, и в предательстве Родины. Не многим лучше были анкетные данные и у его подчинённых.
Да, с такими людьми «органам» всегда было удобно работать – они были, что называется, на крючке, но на одном страхе атомную бомбу не сделать. Хорошо известно, что это именно Берия предотвратил разгром советской физики под видом борьбы с идеализмом в квантовой механике, который готовился в марте 1949 г. по образу и подобию разгрома генетики. Физики не знали, как защититься, и обратились к Берии, предупредив, что нужно выбирать – либо дискуссия, либо бомба. Сначала он расценил это как ультиматум, но ему всё объяснил Курчатов: «Мы делаем бомбу, действие которой основано на теории относительности и квантовой механики. Если от них отказаться, придется отказаться и от бомб». Берия дошёл с этим тезисом до Сталина, вождь всё понял, дискуссия была отменена, советская физика спасена, атомная бомба сделана[194 - Сонин А.С. Совещание, которое не состоялось // Природа. 1990. № 3. С. 99.].
Академик Жорес Алферов, хорошо знавший Николая Риля и общавшийся с ним в середине 1960?х гг., вспоминал, что тот очень хорошо отзывался о Берии и высоко ценил его как организатора и администратора. А вот как сам Риль описывает свои встречи с Берией:
«Первая, относительно краткая встреча, состоялась вскоре после нашего прибытия в Советский Союз. Берия пригласил к себе для знакомства Герца, Фольмера, фон Арденне и меня. Нас приглашали по одному в его кабинет, где кроме него было ещё человек 20, преимущественно ученые и несколько министров.
Берия принимал нас очень любезно. Его поведение было очаровательным…
В начале нашей беседы Берия сказал, что нужно забыть о том, что наши народы ещё совсем недавно воевали между собой. Он думает, что немцы очень корректные люди и всегда точно выполняют приказы. Никто им просто не отдал приказа о прекращении стрельбы, и поэтому они продолжали стрелять. Он рассказал даже шутку о корректности немцев: «Немцы штурмуют вокзал. Но вдруг штурм прекратился. Генерал посылает своего адъютанта узнать, все ли там в порядке. Адъютант возвращается и сообщает: «Причины для беспокойства нет. Команда покупает перонные билеты».
Больше во время разговора не было ничего интересного. В глаза бросилось только напряженное внимание всех присутствующих. Особенно примечательным для меня был мужчина с темной бородой и блестящими черными глазами, который смотрел на меня с искренним дружелюбием. Позднее я узнал, что это был Курчатов»[195 - Риль Н. 10 лет в золотой клетке // Николаус Риль в атомном проекте СССР / Авт. – сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: Изд-во РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011. С. 32.].
Как же это описание Лаврентия Берии не соответствует подлой выдумке его убийц о «кровавом монстре»!
Вторую же свою встречу с Берией, состоявшуюся три года спустя, Риль вспоминает гораздо подробней. Дело в том, что у него была особая миссия, о которой он и не подозревал. В тот день учёный находился дома на больничном, так как сильно простудился, заболел гриппом и выходить на работу не собирался. Однако директор завода настоял, чтобы он присутствовал на совещании. Уговоры – дайте поболеть, я и так три года отработал без одного больничного – не помогли.
Делегация под руководством Берии, приехавшая на завод, была весьма представительной, начиная от министров, заканчивая директорами производств. Берия узнал Риля: «Как дела?» – спросил приветливо Берия. «Плохо, – ответил я, – у меня грипп». Берия сказал, что он знает одно средство от гриппа, и он его мне передаст»[196 - Там же. С. 33.].
Дальше началось совещание, на котором довольно раздражительный Риль чувствовал себя не в своей тарелке из-за болезни и не выкуренной утром сигары, которая его всегда успокаивала.
«Ситуация с самого начала была не лишена комизма. Чувствовалось, что все дрожали перед Берией. Даже Завенягин был тише воды, ниже травы. Что же касается меня, то «объект» данного мероприятия не вызывал у меня страха…
Берия начал разговор с вопроса, чем мы сейчас занимаемся, и как у нас идут дела. Я кратко сообщил о текущей работе, которая была уже связана не с природным ураном, а с ураном-235 и плутонием, но это все у Берии не вызвало никакого интереса. Потом он спросил, есть ли у нас какие-нибудь жалобы. Я сказал о совершенно безобидной жалобе, которую выразил в виде одной русской истории. Эта история начинается с того, что русские пришли к варягам и сказали: «Наша страна большая и богатая, однако, там нет порядка. Приходите к нам и управляйте нами». Я сказал: «Ваша страна большая и богатая, однако нет чистых химикатов». Берия засмеялся над шутливой формулировкой, но никто его не поддержал. Меньше всех был склонен веселиться министр химической промышленности Первухин (позднее он был послом в Восточном Берлине, а затем членом ЦК), который сидел рядом с Берией. Берия посмотрел на него вопросительно, а Первухин сказал, что проблема известна и что необходимо организовать в Министерстве особый отдел по чистым химикатам. Тема была закрыта.
Берия сказал, что не может быть, чтобы была всего одна жалоба. Я выискал ещё одну жалобу, что отсутствие в Советском Союзе высокотемпературных тиглей является серьёзным препятствием для нашей работы. Реакция Берии была ещё слабее, чем на чистые химикаты. Он наседал на меня, и было ясно, что ему нужна какая-нибудь «неприятная» жалоба. Это стало ещё понятнее, когда он сказал, что я до сих пор говорил только о служебных жалобах, но я же могу пожаловаться и на что-то личное, касающееся немецкой группы. Я холодно и резко ответил: «Мы сыты, не мерзнем. У нас нет жалоб». Чтобы читателю было понятнее, я должен сказать, что требование какой-либо льготы или привилегии затянуло бы нас, немцев, глубже в советские сети. Тогда уже стало ясно, что, так как я стремился выпутаться из этой сети, то будет лучше, если мы ничего не будем просить, кроме жизненно важных вещей или того, что касается здоровья. «Это невозможно, – сказал Берия, – каждый человек всегда может на что-то пожаловаться!» Он наседал на меня и дальше, и наконец, я сказал: «Если Вы так на этом настаиваете, чтобы я на кого-нибудь пожаловался, тогда я это сделаю. У меня жалоба на Вас!» Эффект был потрясающий. Все окружение Берии оцепенело, а сам он с наигранным испугом спросил: «На меня?!» Я сказал, что он сам приказал ввести строгий режим секретности и контроля, и поэтому наша свобода ужасно ограничена, и мы от этого страдаем. Берия начал советоваться со своими соседями, нельзя ли сделать для моей группы какие-либо исключения, однако я махнул рукой и подумал, что это только разговор. Он меня вынудил, и я не стал его ни о чем просить. Когда я рассказал об этом моим сотрудникам, то никто не сделал мне ни одного упрека, хотя я чувствовал, как у всех скрежетало внутри…
О дальнейших подробностях разговора с Берией я уже не помню. Все пошли осматривать завод. Завенягин хотел, чтобы я тоже пошел, но Берия сказал: «Человек болен, он должен быть в постели».
Завенягин отстал немного. Он пожал мне руку и экспансивно поблагодарил меня. За что он меня так благодарил, я не понял.
Я вообще не понял глубокий смысл и цель всего мероприятия и разговора с Берией. Позднее мне рассказали о причине этого. Советские ученые, особенно из академических институтов, упрекали Завенягина в том, что он больше доверяет советам немцев, чем советским специалистам. Эта реакция была понятна, так как и среди них были отличные ученые. Эти жалобы вынудили Завенягина продемонстрировать своему шефу Берии успехи немецкой группы, и таким образом оправдаться перед ним. Очевидно, данная демонстрация удалась. И за это была чрезмерная благодарность со стороны Завенягина»[197 - Риль Н. 10 лет в золотой клетке // Николаус Риль в атомном проекте СССР / Авт. – сост. В.Н. Ананийчук. Снежинск: Изд-во РФЯЦ-ВНИИТФ, 2011. С. 33–34.].
Как видите, атмосфера страха Рилем описана достаточно красочно, и поэтому поведение Завенягина, который вытащил больного человека из постели, чтобы снять с себя подозрения в «неоправданном» доверии к немцам, понять можно. Этот страх имел под собой реальную почву, только вот никто из участников атомного проекта не пострадал, разве что Пётр Капица, пошедший на конфликт с Лаврентием Берией. Возможно, это произошло из-за искреннего непонимания необходимости ведущей роли в проекте крупного организатора, а не академиков, а возможно, ради того, чтобы не участвовать в создании смертоносного оружия. Впрочем, Капица остался на свободе, правда, без своего института, и был вынужден заниматься физикой на даче.
Кстати, о взаимоотношениях Берии с учёными ходит много легенд. Например, в книге Льва Лурье есть воспоминания Евгения Александрова, племянника академика Анатолия Петровича Александрова. Он рассказывает, что когда Капица был снят с уранового проекта и отстранён от руководства институтом, занимавшимся проблемами низких температур, то встал вопрос – кого назначить на его место. Выбор пал на Анатолия Александрова. Он очень не хотел принять эту должность, так как знал, что на него ополчится вся Академия наук, почитавшая Капицу, но и отказаться не мог.
Его племянник вспоминает рассказы дяди о методах бериевского руководства. На одном из совещаний обсуждалось строительство нового завода по сжижению водорода и выделению из него дейтерия (тяжёлого водорода). Завод, построенный Капицей, взорвался. Катастрофа повлекла за собой большие жертвы. Причина была найдена – недостаточная очистка водорода от примеси кислорода. Тут же был разработан новый проект завода.
«Берия читал эти бумаги и говорил: вот Александров собирается строить завод, а Александров знает, что предыдущий завод взорвался? За него начальник отвечает: да, знает. И Александров знает, что если завод взорвется, то он пойдет туда, куда Макар телят гоняет? Тогда Александров со своего места говорит – да, знает. Александров своей подписи не снимает. Не снимает? Строить. Подписано Берией, на этом все кончалось, вся экспертиза»
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: