Флейворист

Я стоял, вцепившись в поручень уже без всякой необходимости, и судорожно перебирал каждое сказанное слово, боясь, что к утру всё это превратится в кашу — как манная каша из детства, которую он так походя, так по-хозяйски достал из моей памяти.

Принюхайтесь, сказал он. Как будто я и без него этого не делал последние два года каждый божий день. Как будто это было простой рекомендацией, а не приговором.

Поезд набрал ход, огни тоннеля замелькали за стеклом ровными полосами, и я понял с той окончательностью, с какой понимаешь диагноз, а не прогноз погоды: теперь я буду искать этот несуществующий запах в каждом вагоне, в каждой станции, в каждом человеке, садящемся рядом со мной.

Глава 5. Уроки нюха

Третий день подряд я мотался по метро, выписывая такие петли, что навигатор бы заплакал. «Щёлковская» — «Площадь Революции» — «Курская» — и дальше по кругу, будто участвовал в чемпионате по запутыванию маршрута. Одна половина меня рвалась к знаниям, вторая упорно терялась в лабиринте эскалаторов.

Учебные пары я, конечно, прогуливал. Наталья Егоровна, наш куратор, наверняка уже обвела моё имя в списке кандидатов на отчисление красным маркером — да так жирно, что бумага, наверное, прорвалась. Попробуй тут объясни: «Не пью, не гуляю, просто ищу человека без запаха». Звучит как оправдание для комикса, а не для деканата.

Все это время я пытался восстановить тот самый маршрут с упорством, достойным куда более полезных дел. Вроде синяя ветка, вагон четвёртый или пятый, стою у вторых от края дверей… Но на этом «вроде» вся моя детективная карьера и рушилась: за два года все вагоны слились в один бесконечный, а двери — в одни-единственные. Найти тот самый вечер среди сотни одинаковых было всё равно что выцепить из сугроба конкретную снежинку и ещё подписать её: «Вот эта, точно она».

К концу третьего дня странности заметил не только я — их заметили и окружающие. Я принюхивался к людям. Не деликатно, по-человечески, а в полный рост: подбородок вверх, голова набок — прямо охотничья собака, только след брала не на колбасу, а на отсутствие запаха.

На «Новокузнецкой» дама в синем пальто отодвинулась на полшага и до самой «Павелецкой» держала сумку перед собой, как щит. Парень в наушниках хмыкнул и дёрнул плечом — видимо, решил, что я из тех, кто нюхает пакеты с клеем. Только я нюхал воздух вокруг живых людей, что, если подумать, выглядело даже подозрительнее.

— Вы что-то ищете? — однажды спросила бабуля, сочувственно глядя на меня. Видимо, я слишком усердно дышал ей в затылок.

К вечеру я уже всерьёз прикидывал, к какому психиатру записаться, если дело дойдёт до крайности, и какую статью мне подберут для списания с военной кафедры. Человек без запаха, который знает про подгоревшую манную кашу (а от одного слова «манка» меня до сих пор передёргивает) — это готовый сюжет для истории болезни.

Но был блокнот. Клеёнчатая обложка, потрёпанный сгиб, страницы с моим кривым почерком. На одной из последних чёрным по белому: «Манная каша, подгоревшая, страх опоздать в школу». Я перечитывал эту строчку раз десять, каждый раз надеясь, что это просто случайная ассоциация. Но чернила были мои, почерк был мой, а тайна — совсем не моя.

На четвёртый день на «Третьяковской» в утренний час пик, когда толпа пахла мокрыми куртками и вчерашним куревом, я вдруг почувствовал провал — будто кто-то вырезал кусок обонятельного полотна и поленился зашить края. Я крался за ним, как охотник, который вместо следов на снегу читает их отсутствие. Толпа сомкнулась, провал нырнул в неё и исчез. А я остался стоять, жадно глотая воздух, забитый чужим одеколоном и перегаром, — словно кто-то устроил подземную выставку «Ароматы больших дел».

На скамейке в самом конце платформы сидел он. Лицо у него было такое, что забывалось между морганиями. Зато провал рядом с ним сидел смирно, спокойный, как воронка в реке, которая уже никуда не торопится.

— Наконец-то, — сказал он вместо приветствия. В этом «наконец-то» слышалась та самая интонация, с какой мама встречала меня из школы, если я задерживался у ларька с чебуреками.

Я сел рядом — не от большого желания, а потому что ноги вдруг вспомнили, что они устали.

— Кто вы такой? Откуда вы знаете про кашу? Я никому не рассказывал, даже маме, которая её и варила! Это розыгрыш? Скрытая камера? Передача про доверчивых студентов?

Он выслушал этот словесный шквал с видом человека, который привык к шуму поезда. Потом качнул головой.

— Понюхайте воздух, — сказал он. — Вот здесь, где сидим. Скажите, что чувствуете?

Во мне вскипела злость: три дня ищу разгадку, а мне вместо ответа дают домашнее задание.

— Я задал конкретные вопросы.

— Понюхайте, — повторил он с терпеливостью воспитательницы, которая раз за разом говорит упрямому карапузу «не толкайся».

Аккуратно закрыв рот, я вдохнул. Назло, скорее: хотел доказать, что тут нет ничего особенного. Обычный воздух подземки: креозот, металлическая пыль, озон, чей-то табак, чей-то чеснок с обеда… Стандартный набор ароматов большого города.

Уже собирался повернуться и сказать «ну и что», как вдруг уловил ещё один слой — тонкий, будто отдельная нота в оркестре, которую раньше заглушала вся медь. Что-то сладковатое и тревожное, с лёгкой горчинкой. И когда я наконец подобрал сравнение, меня передёрнуло: похоже на запах намокшей штукатурки перед тем, как она обрушится.

— Там что-то… Штукатурка. Мокрая. Которая вот-вот упадёт. Только тут нет никакой штукатурки, одни рельсы.

Незнакомец чуть дёрнул уголком рта — будто преподаватель увидел, как нерадивый студент вдруг выдал правильный ответ.

— Уже кое-что, — сказал он. — Большинство людей не различают этого до старости.

— Что это было?

— Запах, — произнёс он медленно, взвешивая слова, как аптекарь — опасный реагент, — это память будущего. Только вывернутая наизнанку.

И, не дав мне ни секунды на переваривание, поднялся и шагнул в толпу, снова превращаясь в движущийся провал среди голов. А я остался сидеть на холодной скамейке с раскрытым ртом и ощущением, что мир только что чуть сдвинулся под ногами — как эскалатор, который вдруг дернулся сильнее обычного.

Я потянулся вслед, забыв про всякое достоинство, схватил воздух рукой, будто мог поймать его за рукав серого пальто.

— Подождите. Так нельзя. Вы бросаете мне фразы, как ребусы из «Мурзилки», а объяснить по-человечески не хотите?

Он остановился, будто взвешивал, стоит ли эта просьба его внимания.

— Объяснить… — пробуя слово на вкус. — Вы играете на пианино?

— Немного. В детстве заставляли.

— Тогда вы должны помнить, как это было, пока вы не знали нот. Слушали — и слышали музыку целиком, как воздух, как погоду. А потом вам объяснили, что вот это вот — одна восьмая, а вот эта вот — четвертная с точкой, и с того дня вы уже никогда не слышали музыку целиком. Появился счет.

Я хотел возразить, но он уже махнул подбородком куда-то вбок.

— Вот. Женщина в синем пальто. Что вы чувствуете?

Я послушно втянул воздух.

— Сирень какая-то, дешёвая. Пот. Металл — ключи в кармане звенят. Обычный человек в обычный вечер.

Он покачал головой, медленно, с усталостью экзаменатора, который слышал этот неправильный ответ уже тысячу раз.

— Вы нюхаете тело. А я спросил про завтра, про будущее.

— Простите, я не Нострадамус. По запаху могу сказать, что она ела на обед, но не что с ней случится в четверг.

— Не в четверг. Через минуту. Закройте глаза.

Мне хотелось послать его к чёрту, но что-то в его тоне заставило меня послушаться. Я закрыл глаза. Первую секунду был только тот же букет. Но я добросовестно попытался «пройти сквозь», как он сказал, и на самой границе восприятия поймал нечто отдельное: резкое, короткое, металлическое — не запах ключей, а другое, похожее на вкус крови на разбитой губе, только через нос. Оно длилось меньше секунды и пропало, как искра от закорачивающего провода.

Я открыл глаза, и меня слегка качнуло.

— Было что-то. Что-то как… кровь. Металл во рту. Секунду и всё.

— Хорошо, — сказал он тем же тоном, каким ставят тройку без плюса.

Женщина в синем пальто подошла к эскалатору и оступилась: нога соскользнула на металлической кромке, сумка мотнулась в сторону, и она на долю секунды повисла над убегающими ступенями. Рядом стоящий парень в наушниках рефлекторно подхватил её под локоть. Через секунду она уже стояла, бледная, и виновато что-то бормотала и прижимала рукой губу.

У меня во рту стало сухо, будто это я едва не упал.

— Это же… совпадение. Просто нелепое совпадение. Эскалаторы старые, ступени разболтаны, я сам чуть не падал так раз в неделю.

Он посмотрел на меня без удивления — так смотрит человек, который слышал уже все возможные варианты рационализации.

— Не совпадение, — сказал он буднично, будто речь шла о расписании поездов. — Опоздание.

— Замечательно, — буркнул я. — В следующий раз, может, научите меня чуять невыигрышные лотерейные билеты — будет полезнее для бюджета.

Он не улыбнулся.

— Это был наглядный этюд о запахе будущего. Но вам важнее научиться чувствовать тех, кого не видно.

— У них есть запах, — сказал он, точно и не заметил моей реплики. — У тех, кого не видно. Просто человеческий нос слышит его не как запах, а как отсутствие запаха. Как дыру.

— То есть я должен искать не вонь, а её нехватку, — проговорил я скорее себе. — Звучит как загадка про хлопок одной ладонью.

— Настоящая пустота пахнет холодным металлом и озоном. Как перед грозой, только без грозы. Если знаете, куда смотреть носом.

Тут меня будто окатило чем-то ледяным изнутри. Я вспомнил ту секунду при нашей первой встрече: вокруг него не было вообще ничего — ни пота, ни одеколона, ни табака. Только чистая обонятельная пустота.

— Стойте, — голос сорвался чуть выше, чем хотелось. — Когда мы встретились в первый раз, от вас вообще ничем не пахло. Просто дырой.

Он не ответил сразу, и в этой паузе было больше, чем в любом ответе.

— Вы — один из них?

Незнакомец посмотрел на меня как на студента, который задал вопрос не по теме экзаменационного билета.

— В следующий раз, когда почувствуете нечто неправильное, не убегайте. Задержите дыхание. На пару секунд, не дольше. И запомните направление, откуда шло.

— А если это будет прямо у меня за спиной?

— Тогда вам повезло меньше, чем большинству, — ответил он без всякого сочувствия, как констатируют факт вроде расписания электричек.

Поезд вынырнул из тоннеля с тем гулом, который сейчас отозвался в груди как предупреждение. Незнакомец слегка склонил голову, будто вслушиваясь во что-то за пределами моего восприятия, и шагнул к дверям вагона.

— Вопрос про то, кто я, вы себе ещё зададите. Не сейчас.

Двери зашипели, закрываясь, и он остался стоять внутри, за стеклом, а я на платформе — с ощущением, что мне только что дали недостроенную карту без единого названия улиц.

Он исчез буднично — без всяких театральных эффектов. Просто двери разъехались, толпа схлынула, а когда вернулась — его уже не было. Я даже не уловил момент ухода: будто он умел растворяться в промежутке между вдохами.

Войдя в следующий вагон с видом серьёзного экспериментатора, я сел у окна и принялся раскладывать запахи по слоям, как дегустатор, который крутит бокал и бормочет про танины. Слой первый — перегар с отчаянной ноткой жвачки. Слой второй — тёплая резина уплотнителей. Слой третий — дешёвый парфюм, от которого через час хочется сбежать на другую планету.

Минут пять я скурпулезно выискивал хоть что-то выбивающееся из этой пахучей симфонии. Но перегар оставался просто перегаром, резина — резиной, а парфюм — тем самым парфюмом, который вскоре вышел вместе со своей хозяйкой.

Невольно нахлынуло чувство, что меня просто изящно троллят. Может, вся эта история с дыханием и направлениями — способ занять любопытного студента, пока незнакомец спокойно занимается своими таинственными делами. А может, никакого озона и металла и вовсе не существовало: просто моя фантазия, разогретая чтением Зюскинда, теперь норовила найти мистику в каждом чихе подземки.

С этой мыслью я почти успокоился, откинулся на спинку и стал смотреть, как за окном мелькает чернота тоннеля, изредка прорезаемая тусклыми лампами — будто редкие зубы в беззубом рту.

На следующей станции двери разъехались с привычным шипением, но в вагон никто не вошёл. Именно в эту паузу пустого вагона я его и поймал.

Холод пришёл не через нос, а будто сначала по коже — вдоль позвоночника, а потом уже оформился в запах: ледяной металл, гальванический, с тем самым озоновым оттенком. Ровно то, о чём говорил незнакомец, — слово в слово. От такой точности мне стало не по себе даже сильнее, чем от самого запаха.

Запах не плыл, как обычные ароматы, а двигался дискретными толчками — будто кто-то невидимый делал шаг, потом ещё шаг, и с каждым шагом холодная нота оказывалась чуть ближе. Он смещался вдоль вагона, не от людей и не от пола, а так, будто у него был рост, направление и цель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.