Закат Бессмертия
— Он всегда был таким резким?
— О да. Но, знаете ли, для того чтобы направлять людей и мотивировать их к молитве, — Морн картинно приложил пальцы ко лбу, — не нужно быть святым или лучиться благостью. Достаточно уметь руководить. И этот навык у святого отца отточен за годы. Вы же в курсе, что раньше священнослужители не были собраны под одной пятой?
— Да.
— После того как Симфарея слилась в единый организм, Вильгельм стал ее сердцем. Однако даже сильное сердце ничего не гарантирует: всегда есть риск, что поток жизни пойдет не тем путем. Объединенные под началом Урбейна священнослужители выстроили новую жизнь вокруг постулатов, значение которых лишь возросло. Тонкие нити веры тянутся отсюда к каждому жителю континента и по сей день опутывают страну. Уже выросло поколение, не помнящее разницы между уважением и превознесением. Но это работает.
— Даже чересчур. И от поколения не зависит, скорее от умения священнослужителя проповедовать. Мне удалось близко пообщаться с Байроном и его окружением, эти люди истинно верят. Правда, не совсем в то, к чему мы привыкли.
— Это даже забавно. Несмотря на родство, Урбейну всегда было важнее, чтобы верили все вокруг. Проповеди для него — инструмент в умелых руках.
— Не вижу ничего забавного. Зато Байрон действительно верит в то, что говорит. Вас не смущает их очевидная связь?
— Раньше смущала даже больше, если честно. Верите или нет, но действия Байрона создали между ними пропасть. Если бы вы знали Урбейна так же хорошо, как я, то поняли бы: он никогда не рискнет всем, что нажил за эти годы. Ради чего? Чтобы увидеть пришествие Годвина или крах всей Симфареи, как повезет? Ну уж нет. Куда больше меня волнует другое.
— Что же?
— Потеря стабильности. Протянутые по стране ниточки рвутся одна за другой, но это полбеды. Гораздо хуже, если кто-то убеждает себя, что именно ему суждено сплести их воедино.
— Думаете, Урбейн может заявить о своих притязаниях в этой суматохе?
— Все мы претендуем на что-то, даже вы, хотя этого и не осознаете. — Морн нахмурился. — Но когда Осфетид взялся кромсать ножом налаженные связи, многим это не пришлось по душе. В том числе и святому отцу. Но с этим мы как-нибудь разберемся. Благо у всех есть свои слабости.
Под «мы» он подразумевал себя, не собираясь делиться подробностями. Просто пялился на рисованного священнослужителя, улыбаясь уголком губ. И своей фразой он подвел черту, осталось обсудить лишь одно. Сглотнув и глядя на застывшее лицо своего отца, Райя спросила:
— Как вы думаете — он жив?
— Осфетид не глуп, он и не собирался убивать столь ценного заложника, коим является Гидеон. А что с ним сейчас, мы не можем знать. Кстати, вы упомянули, что Урбейн изображен ближе всех к владыке, но я бы поспорил. Присмотритесь повнимательнее.
Девушка задержала взгляд на руке отца, лежащей где-то на спинке чужого кресла. Устало резюмировала:
— Если и так, на пользу это не пошло. Если бы Вильгельм не отправил его в Фарот, всего этого можно было бы избежать.
— Чего именно? Вы бы сейчас не так сильно переживали за свою семью? Может быть. Но поверьте, Осфетид осуществил бы нападение независимо от того, кто явился к нему на порог. А вот в том, что владыка отправил вашего отца, вы ошибаетесь. Гидеон сам рвался туда.
Райя изумленно уставилась на него.
— Что?
— Ваша реакция схожа с моей. На тот момент сложно было предсказать масштаб беды, свалившейся на наши головы, но кратер в Фароте уже сам по себе был беспрецедентной катастрофой. И потому отправлять столь важного человека в нестабильный регион было глупо. О чем я незамедлительно сообщил как владыке, так и напрямую вашему отцу. — Морн вздохнул. — Не скажу, что наш с ним диалог строился на взаимопонимании и уважении. Скорее, на взаимном упрямстве. Чем все завершилось — вы знаете. Гидеон таки оказался там, куда так стремился, пусть и с небольшой задержкой.
— Это я виновата. — Райя повернулась к нему, удивляясь, почему так сильно першит в горле. — Он знал, что я где-то там, на руднике или рядом. Пытался найти зацепку, хотел мне помочь. А мы ведь и правда были так близко друг к другу…
Глава тайной службы ничего не ответил. Не выдержав затянувшегося молчания, Райя спросила:
— Каково ваше мнение о нем? Вы высказались обо всех, кто изображен здесь. — Она кивнула на портрет.
— Вряд ли я смогу описать Гидеона лучше, чем его собственная дочь. И это было бы как минимум не очень красиво. Но если прислушаться к тому, что вы сказали… Если у Гидеона есть личные мотивы и, принимая решения, он руководствуется ими, то это никому из нас не пойдет на пользу.
Райя отвернулась, сложив руки на груди.
— Зачем вы привели меня сюда? Показать портреты, о которых никому нельзя рассказывать?
— Вовсе нет. Если ваше стремление приобщиться к искусству удовлетворено, предлагаю следовать дальше.
Он отвернулся и размеренно пошел вперед, к закрытой двери. Приблизившись, постучал — дважды, тихо и учтиво. А потом еще дважды, желая убедиться, что его услышали. Райя едва удержалась от того, чтобы протереть глаза: она-то думала, что перед главой тайной службы открыты абсолютно все двери замка.
Створка плавно отошла в сторону — ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Райя увидела бледное дородное лицо женщины средних лет. На ней было зимнее лакейское одеяние с короткой накидкой, а волосы скрывала светлая теплая шапочка. Девушка отметила, что эта бледность не имела отношения к испугу, к которому в своем нынешнем окружении она уже успела привыкнуть. Женщина просто не любила бывать на солнце.
Морн что-то шепнул; она склонила голову и отошла в сторону, широко открыв дверь. Мужчина шагнул через порог, обернулся.
— Вы идете?
Райя быстро скользнула следом. Если служанку и удивило ее присутствие, то она никак этого не выказала, даже не подняла головы: так и стояла, замерев в полупоклоне. Впереди их ждала широкая, в десяток ступеней лестница, начищенная до состояния зеркала. Выше находился еще один арочный проход, но уже без дверей. Свет лился на ступени, танцуя разноцветными бликами, заставляя окружение контрастировать с торжественно мрачной приемной.
Сглотнув вязкую слюну, Райя неуверенно посмотрела на Морна, но тот, вздохнув, уже начал подниматься, ступенька за ступенькой. Подразумевалось, что ей нужно идти следом. Этот небольшой подъем дался ей легко — дрожала она скорее от волнения, в то время как Морн одолевал ступени, беззвучно ругаясь одними губами.
Свечение, бьющее сквозь арку, ослепило ее.
Комната была огромной, превосходя размером даже зал государственного совета. Вдоль стены напротив тянулись окна от пола до потолка, украшенные витражами. Отдельный рисунок на каждом, и даже серого дневного света хватило, чтобы погрузить комнату в вихрь цветастого мерцания, гуляющего по поверхностям. Она разглядела знакомые церковные узоры, но никак не могла сосредоточиться — великолепие било по глазам. Что здесь творилось в солнечный день — сложно было вообразить.
Одно из окон было распахнуто и служило выходом на балкон: холодный ветер задувал внутрь. Стало понятно, почему служанка укуталась в теплую одежду. Райя поежилась. Морн спросил:
— Как обычно?
— Да. Любит свежий воздух. — Голос раздался прямо за спиной. Райя нервно вздрогнула. Женщина говорила ворчливо, но с ноткой заботы, навевая мысли о доброй бабушке.
Черная мантия пошел вперед, безжалостно давя цветные всполохи каблуком. Сквозняк разворошил волосы; Райя зажмурилась, давая глазам передышку, и выскочила наружу, прямиком под давящие на макушку облака. Так высоко в замке она еще не взбиралась. Дверь за спиной закрылась, оставив их наедине друг с другом и с холодом.
Наедине ли?
Морн, уже не обращая на нее внимания, свернул вправо и остановился у небольшого стола. В ясный день отсюда должен был открываться невероятный вид на город и окрестные земли. Сейчас же осенним туманом безропотно любовался единственный зритель, скромно примостившийся на стуле в самом углу.
Взглянув на него, Райя сипло охнула и склонила голову. К чему-то подобному она готовила себя последние несколько минут — наивной дурой она не была, но реальность все равно ударила прямо под дых. Не каждый день оказываешься в такой компании.
Вспомнив все, чему учил отец, и надеясь, что никто не заметит дрожь в голосе, Райя смиренно произнесла:
— Приветствую вас, владыка.
Глава 8. Хромая забота
— Хромая, ты уверена, что мы в правильном месте?
— Уверена.
— И долго еще ждать?
— Столько, сколько нужно.
Нахмурившись, солдат проворчал что-то себе под нос и, к счастью, умолк.
Болтал он много, часто невпопад. Отзывался на имя Груно. Широкая, покрытая щетиной морда, проплешина, тянущаяся от лба до макушки, маленькие глазки с вечным прищуром и тонкие, искривленные в ехидной ухмылке губы, — все в нем создавало образ простого бандита с парой ножей за пазухой.
Но за внешностью обычного головореза скрывался опытный солдат — именно его Кол Брут отправил на подмогу Амирель перед взрывом моста, доверив все планы и инструкции. Такое кому попало не прикажешь. Подробности Далия узнала совсем недавно и ненароком: что-то выболтала Амирель, чем-то умудрился прихвастнуть сам Груно — в том числе и бойней, которую они устроили в окрестностях рудника.
Так или иначе, представление об этом человеке у нее сложилось, метки были проставлены. И сейчас Далия желала лишь одного — чтобы он наконец заткнулся.
Именно поэтому Павель нравился ей куда больше — настолько, насколько вообще можно проникнуться симпатией к людям ее круга. Эта опытная скотина умела держать рот на замке, вытягиваясь по струнке даже сидя. В таком состоянии, близком к ступору, вояка мог пребывать бесконечно долго, чем и занимался сейчас.
Но сомневаться не приходилось: он неустанно следил за происходящим вокруг, готовый в любую секунду вынырнуть на поверхность из глубин, куда погружался, пока все было спокойно.
А еще он был единственным, кому не пришлось выдумывать себе кличку. «Скромный» — само ложилось на язык и прекрасно ему подходило. Чего нельзя было сказать о херне, которая прилипла к ней самой.
«Хромая». Серьезно? Будь проклята эта солдатня, лишенная воображения, ума и чувства такта. Потеряй палец — будешь «Беспалым», глаз — «Одноглазым», уродишься низкого роста — нарекут «Малышом». С выдумкой в казармах всегда было туго, Далии это было прекрасно известно, просто до недавних пор этот факт заботил ее меньше всего на свете.
Но стоило ей начать прихрамывать из-за этих гребаных ребер, как прозвище само ее нашло. Была в этом некая несправедливость, если учесть, что клички изначально были ее идеей. Точнее, обязательством, возложенным на каждого в их отряде.
Груно, недолго думая, нарек себя «Болтуном», лыбясь во всю ширь лица и не обращая внимания на Далию, глаза которой в тот момент едва не закатились к затылку. Прозвище ему подходило, этого не отнять.
Придатком к их странной компании был Яви, за свое телосложение получивший имя «Тощий». Большие глаза на узком лице придавали ему по-детски наивное выражение, но легкие морщинки и тусклый взгляд карих глаз выдавали человека, разменявшего как минимум четверть века. Длинные ресницы, редкие русые волосенки, кудряво спадающие на лоб, — тот самый тип мужчин, которые до старости похожи на подростков. Поначалу это может сыграть на руку, но со временем становится все большей проблемой.
Особенно если присмотреться.
Как обычно бывает? Вначале такие ребята очень хотят повзрослеть: отпускают смешную поросль над верхней губой и старательно хмурят брови, чтобы придать себе важный вид. Не получается. Но чем старше они становятся, тем заметнее это врожденное преимущество перед стремительно лысеющими и дряхлеющими ровесниками. И рано или поздно оно уже не идет впрок. Субтильный, похожий на ребенка-переростка взрослый мужик наконец перестает вызывать у окружающих хоть какие-то серьезные чувства.
Но Яви сейчас об этом не думал. Куда больше его заботил кляп, перетянутый вокруг головы и врезавшийся глубоко в приоткрытый рот. Запястья покраснели от пут, а самого его усадили прямиком на землю, отчего мантия, когда-то белая, а сейчас покрытая бурыми, коричневыми и серыми пятнами, запачкалась еще сильнее. Влажные полы одеяния окутали костлявые лодыжки, сапоги увязли в грязи вместе с тощей задницей.
От одного его вида Далии пришлось подавить приступ кашля. Болезнь и скоропостижная смерть парня не входили в ее планы. Нахмурившись, она поднялась с пня, на котором сидела, и подошла к Тощему, заставив того зажмуриться. Одним движением подхватив мужчину на ноги — весил он как птенец, — она оттащила его к своему месту и заставила сесть, надавив на плечо. Застыв рядом, достала снадобье и капнула пару капель себе на язык. Боль в ребрах ушла на второй план, но конечности сразу занемели. Она скрестила руки на груди.
Груно вновь оживился:
— Материнская забота?
— Забота о нашем общем деле. Если он подохнет от холода прямо в этой грязи, можем сразу расходиться по домам. — Для наглядности она ткнула в Яви пальцем. — Ни один кудрявый волос не должен упасть с этой головы, понятно изъясняюсь?
Вояка пожал плечами и ничего не ответил. Одной рукой он с остервенением чесал щетинистую щеку, пальцами другой теребил пару игральных костей или их подобие: они глухо клацали друг о друга в такт его движениям. Его молчание она предпочла расценить как согласие. Зато Тощий задрал голову и что-то замычал, не сводя с нее взгляда. Далия вздохнула: стоит проявить хоть каплю здравого смысла, и объект заботы начинает рассчитывать на большее. Она отвернулась, игнорируя нарастающее мычание.
— Заткнись. — Болтун заложил руки за спину, слегка наклонился вперед и сказал, некрасиво оттопырив губу: — Волосы не трону, а вот о других частях тела речи не шло. Ты выживешь, но их потеря станет болезненным опытом, это я обещаю.
Яви хлопнул глазами и заткнулся, почему-то покраснев — наверное, от страха. Далия прикрыла глаза, давая порыву ветра содрать с лица еще один тонкий слой кожи. Копируя манеру Скромного, она развела плечи в стороны, вытянувшись так, что ребра протестующе взвыли. Стиснув зубы, она позволила этой вспышке боли утихнуть, зато в голове сразу прояснилось.
На некоторое время вокруг установилась тишина. Ее нарушали шелест травы, клацанье костей да скрип кожаной куртки Груно, который, несмотря на строевое прошлое, не мог долго усидеть на месте. Затем к этим звукам добавился тонкий писк, будто где-то неподалеку выползла мышка-полевка. Далия недоуменно приоткрыла глаза и взглянула на Тощего. Страшась выдавить из себя что-то более громкое, он издавал невнятные звуки, глядя на нее глазами размером с блюдце.
Вздохнув, она присела перед ним на корточки.
— Насколько я знаю, священнослужителей обучают смирению. Это так?
Скрип куртки за спиной утих. Не обращая на это внимания, она продолжила:
— Когда я задаю вопрос, я ожидаю получить ответ, юноша. Чтобы ответить «да» или «нет», рот тебе не нужен. Так что?
Мальчишка кивнул, глаза его заслезились.
— Хорошо. Тогда предлагаю тебе вспомнить все проповеди, которые звучали в монастырях, кельях, соборах, на площадях и в местах, где их могли слышать только изначальные. Быть может, многие из них вылетали прямиком из твоего рта. Сейчас я рекомендую тебе молиться молча. Уверена, Годвин услышит тебя и так — и не обидится, что его верный последователь взывает к нему столь несмело. И знаешь, почему я советую тебе этим заняться?
Голова качнулась из стороны в сторону. Не знает.
— Потому что эта белая, — она скользнула взглядом по его рубищу, — точнее, некогда белая мантия — все, что у тебя осталось. Может, под слоем дерьма она вся светится от благости, которую должен источать любой последователь церкви. Найди в этом успокоение и прими свою судьбу. Она сейчас в моих руках. — Для наглядности Далия покрутила перед его лицом ладонью в перчатке. — Иначе знаешь, что?
Опять отрицательный жест: подбородок едва двинулся слева направо и обратно. Она указала большим пальцем себе за спину.
— Господин Болтун не единственный тут, кто умеет аккуратно отрезать не особо важные для жизни части тела. Совсем не хочу, чтобы ты захворал, сидя на холодной земле, это правда. Но если теперь ты решил, что у меня еще есть запас терпения и доброты, то глубоко ошибаешься. Доступно изъясняюсь?
На этот раз голова осталась неподвижной. Парень прикрыл глаза, по щекам потекли слезы, и раздался журчащий звук, неожиданно громкий. Далия недоуменно прищурилась, а затем опустила взгляд. Пахучие струйки вымочили и без того влажную ткань мантии и потекли по пню, впитываясь в землю прямо перед носками ее сапог. Яви обмочился.
— Кажется, я знаю, о чем он хотел сказать своим мычанием.
Голос Павеля звучал издевательски ровно. Если бы он умел издеваться. Солдат констатировал факт.
Груно добавил:
— Никакие молитвы не спасут, когда ссать хочется. Сам столько раз взывал к изначальным в такие моменты, но раз на раз не приходится. Зато так даже теплее, уж я-то знаю.
Далия потерла переносицу и поднялась на ноги. Где найти силы на все это?
— Я не вовремя?
Все обернулись на незнакомый голос. Груно схватился за меч на поясе, но Далия остановила его взмахом ладони, сглотнув подступивший к горлу ком.
— Спокойно!
Солдат внял ее предупреждению и медленно убрал руку с оружия. Скромный даже не пошевелился, но взглядом уже обшаривал девушку, ради которой они коротали время на ветру. Далия понимала: даже если забыть о случившемся с Яви казусе, от них всех и без того должно попахивать, как от выгребной ямы. С внешним видом дело обстояло не лучше: походные лагеря и тяжкие времена наложились друг на друга, не способствуя ни опрятности, ни человеческому облику.
Зато гостьей Далия залюбовалась — настолько та цвела и пахла. Пялилась на них с легкой улыбкой на устах, источая аромат весеннего луга. Крылья носа Далии непроизвольно затрепетали, пытаясь вдохнуть как можно больше запаха весны, столь далекой от этого момента.
Девушка спрятала темные волосы под белоснежную косынку, несколько прядей все же выбились наружу и обрамляли лицо. Для кого-то она могла стать воплощением красоты, а другой прошел бы мимо, даже не взглянув в ее сторону. Небольшой бугорок на носу сразу бросался в глаза, но Далию, обладательницу внушительного клюва, подобное ничуть не смущало. Крупные серьги оттягивали мочки ушей. Светлое, совершенно не по погоде платье прикрывал темно-алый передник в тон каемке платка. Загорелые руки девушка смиренно держала перед собой, плавно перекатываясь с носка на пятку.
— Вовремя. — Далия шагнула ей навстречу. — Я уже успела промерзнуть до костей на этом проклятом ветру.
Гостья жестом остановила ее. Приподняла брови, с легким намеком взглянула на свое платье, которое больше подошло бы для теплого летнего вечерка. Хмыкнула:
— В таком случае нам всем придется потерпеть еще немного… старушка.
— Придерживайся имен, о которых мы условились.
— Но я…
— Следуй плану. — Далия подпустила стали в тон.
Простое требование. Ей не одну сотню раз приходилось повторять его вслух, втемяшивая в головы подчиненных. Нехватку мастерства можно компенсировать дисциплиной — древняя истина. Это касается даже прозвищ, какими бы дурацкими они ни были. И никаких «кроме нас тут никого нет» — так это не работает. Личина должна стать второй кожей, чужая или собственная — неважно. Заменить собой настоящее лицо, имя, привычки. Чтобы в ответственный момент не стоять с мокрыми штанами из-за сорвавшегося с языка слова. Порой Далия даже в собственной голове отказывалась откровенничать, принимая правила игры такими, какие они есть.
Гостья вздохнула:
— Отлично, Хромая… чудесное имечко, к слову. Приветствую тебя и всех остальных. У вас все готово, как я вижу?
Все одновременно уставились на пахучую струйку. Яви весь затрясся, попав под перекрестье взглядов.
— Можно и так сказать.
— Советую говорить как есть. Потому что компания, которую я вижу перед собой, не пройдет по улицам и десятка шагов, не привлекая внимания стражи.
— Мы не собираемся много гулять.
— Этот парень… В Фароте так обращаются со всеми пленными? — По лицу девушки пробежала тень презрения и отвращения.
Груно пожал плечами.
— Стараемся. На то они и пленные.
— Хорошо. Я поняла. Но если учесть, что мне придется проводить время в его компании и даже касаться его, кому-то из вас придется его как следует отмыть. Я этого делать не собираюсь.
— Не особо понимаю, о чем ты толкуешь, девочка, но перебьешься. Мы, как ты знаешь, сейчас на войне, — он оскалился, — а значит, можно и потерпеть.
— Болтун, да? Теперь я вижу… В войнах, как правило, участвуют пахучие, вымазанные в грязи животные, это правда. И если тебя это полностью устраивает, то можешь вернуться в казарму, из которой выполз. — Глаза ее блеснули. — Мы играем по другим правилам.
— Болтай о правилах сколько хочешь. Вместо них у меня есть приказы, поэтому ты можешь засунуть…
— Отставить!
Груно холодно уставился на Далию.
— Тебя кто-то назначил главной?
— Обойдусь без руководства фаротской солдатней, пусть этим занимается ваш генерал. — Далия намеренно не стала называть имени, выделив последнее слово. Все и без того поняли, что речь о Коле Бруте. — Но нравится тебе это или нет, мы собрались здесь не для того, чтобы резать чужие глотки или грызть их друг другу. Все куда интереснее. Поэтому я не потерплю сумасбродства.
— Она права, — возвестил Павель скучающим тоном.
Груно что-то проворчал себе под нос, но быстро умолк. По чину эти двое были одного ранга, причем Груно шел с Брутом от самого Фарота, рука об руку. Павель прибился позже, поучаствовав в сожжении Иммара. Но от Скромного исходило нечто такое, отчего к нему прислушивались все: от руководства до простых солдат.
— Вы закончили?
— Почти. Как называть тебя? — Павель наконец вышел из ступора.
— Лепесток, — гостья хихикнула, — неплохо, правда? Мне пытались навязать имечко помрачнее, подобно вашим. Но если уж нужно отказаться от своего имени, то предпочту зваться так, как мне самой нравится.
Далия, теперь известная как «Хромая», сжала зубы. Павель кивнул и задал следующий вопрос:
— Как все будет происходить?
— Хочешь обсудить весь план сразу? Тут, на холоде? — Лепесток зябко дернула плечами. — Я, по правде, не планирую надолго задерживаться здесь, посреди поля. Поболтаем потом. Но могу сказать, чем мы займемся сейчас, раз уж все готовы.
Она покопалась в сумке, висящей на поясе, и вытянула несколько полосок темной ткани, окантованных аккуратной строчкой по краям.
— Завяжите себе глаза.
— Что за дерьмо? — Груно вскинулся. — На кой я должен…
— Отставить!
— И правда, стоит отставить, — Лепесток со скучающим лицом ковырнула носком сапога землю. — Так мы работаем. Ценим каждого, с кем приходится сотрудничать, и моей милой мордашки вам хватит за глаза. Если, конечно, сотрудничество окажется плодотворным. А некоторые вещи лучше оставить за пределами вашего поля зрения. Иначе…
— Иначе что?
— Иначе наши договоренности могут быть пересмотрены не в вашу пользу. — Ее глаза блеснули. — Мы делаем свое дело и гарантируем выполнение заказа. Но до тех пор, пока заказчик играет по правилам. А правила — вот они.
Она потрясла тканью, зажатой в кулаке. Над поляной повисла тишина. Павель шагнул к ней и протянул руку. Лепесток отдала ему ленты и безмятежно улыбнулась. Скромный передал по одной Далии и Груно, зашел за спину Яви и крепко перетянул ему глаза широкой черной полосой — тот едва успел пискнуть. Теперь молодой церковник представлял собой еще более жалкое зрелище: обмочившийся и ослепший новорожденный котенок.
Затем Скромный нацепил повязку себе на глаза, даже не потрудившись удостовериться, что другие последуют его примеру. Он замер как истукан, нависая над сипло дышащим Яви; острые скулы, очерченные сверху полоской ткани, выпирали еще сильнее. У Далии создалось впечатление, что даже с закрытыми глазами Павель продолжает наблюдать за происходящим вокруг.
Груно выругался, не стесняясь в выражениях. Перетянул себе глаза и завертелся на месте, явно чувствуя себя неуютно. Вздохнув, Далия посмотрела на повязку в руке, а затем подняла голову. Впереди, заслоняя горизонт, высилась внешняя стена Аргента, за ней в тумане просматривались шпили городских башен. На их фоне стояла пахнущая цветами гостья. Поймав ее взгляд, Лепесток кивнула. Далия ответила тем же и повязала ткань — мир погрузился во тьму.