Генезис. Том 1

Пролог

Оно было здесь до того, как мир обрёл имя.

Не пришло — просто явилось, как является болезнь или тень, которую замечаешь только тогда, когда она уже лежит на твоём лице. В те времена, когда жизнь была лишь тихим шёпотом в первичном бульоне, оно питалось этим шёпотом — слепым страхом первых, мельчайших существ. Они трепетали, сжимались в гелевых толщах океана, и этот трепет был едой.

Потом пришли гиганты. Чудовищные ящеры, чьи шаги сотрясали континенты, чьи тени накрывали долины, как грозовые тучи. Их страх был масштабным и простым — страх быть съеденным, страх огня из небесных трещин, страх сорваться в пропасть. Оно стало этим страхом. Оно не имело формы, но могло стать трещиной в земле под тяжёлой лапой, клубом угарного газа в низине, внезапной тенью крылатого хищника, упавшей на спину травоядного гиганта.

А потом небо возгорелось, и мир умер.

Гиганты пали. Источник громкого, сочного страха иссяк — их агония была слишком быстрой, слишком всепоглощающей, чтобы питаться ею долго. Оно впало в спячку. Каменный, беззвёздный сон на миллионы лет, под толщей осадочных пород, под равнодушным гнётом тектонических плит.

Пробудил его новый звук. Не рёв ящера. Тихий, нервный лепет. Страх, сотканный не из инстинктов, а из мыслей. Из образов. Из предположений о будущем, которого ещё не наступило. Это были люди.

Оно научилось новому: страх, посеянный раз, растёт сам. Он становится легендой. А легенда — это пища, которая не портится. Её можно есть веками.

Шли тысячелетия. Ледники наступали и отступали. Цивилизации поднимались из грязи и рассыпались в прах. На месте древних охот выросла деревня. Деревня раздалась вширь, обросла мощёными улицами и фонарями, получила имя Брукфилд. А в деревню однажды приехал цирк.

Среди людей в ярких одеждах был один — с набелённым лицом и искусственной улыбкой. Человек, чьей работой было быть смешным. Пожиратель почуял в нём странный, притягательный страх — страх быть непринятым, страх пустоты за гримом, страх, который копился годами под гром аплодисментов. Клоун боялся не зрителей. Он боялся тишины после своего номера. Той секунды, когда смех замирает, и ты остаёшься один на сцене — накрашенный, никчёмный, как мусор.

Он подозвал его тенью, шёпотом из чащи. И когда клоун, любопытный и пьяный (он выпил полбутылки дешёвого виски перед выходом, чтобы заглушить дрожь в пальцах), отступил от огней, сущность вошла в него. Не съела — вселилась. Человеческая суть исчезла в мгновение, как капля в море, как спичка в кузнечном горне. Но оболочка осталась. Теперь у неё была идеальная маска — та, что создана, чтобы вызывать улыбку, а под ней можно было скрыть что угодно. Бездну. Голод. Вековую тоску по живому мясу.

Он вышел к людям. Увидел ребёнка, смотрящего на него широкими глазами. Не с восхищением — со страхом. Этот старый, добрый, первобытный страх пах лучше всего — кисловато, остро, как свежая кровь. Клоун наклонился, заговорил ласково, поиграл. А потом, когда страх мальчика созрел, как плод, он снова разверзся — уже из-под клоунского грима, из широкого румяного рта, нарисованного в вечной усмешке.

Он забрал трофей в свою пещеру — новое логово. Пещера со временем обрушилась, и ему пришлось искать новый дом. Он нашёл заброшенный особняк на холме, в центре растущего города Брукфилд. Люди видели одинокого странного клоуна и отводили глаза. «Городской сумасшедший», — думали они. Они не знали, что под особняком зиял подвал, сравнимый по размерам с пещерой. Идеальное место для коллекции. Для ожидания.

Но это была только одна маска. Один голод. Одна точка на карте, которой оказалось слишком много для одного мира.

Особняк «Генезис» всё ещё стоит в центре города. В его подвале пахнет землёй, старой кровью и краской от грима — сладковатой, приторной, той, что используют в дешёвых цирках. И если вы ночью услышите тихий, скрипучий смех, доносящийся со стороны холма — не смотрите. Он уже выбрал следующую игру.

А она всегда начинается со страха.

ТОМ 1. ГЛАВА 1.

25 мая 1985 года. Среда. 3 часа дня. Дом Волкеров.

Большой двухэтажный дом на тихой улице Брукфилда казался вымершим.

Родители уехали на работу ещё утром — отец хлопнул дверью в семь, оставив после себя запах кофе и табака, мать задержалась на пять минут, чтобы поправить шторы. Оставив Артура и Лизу вдвоём. Солнце светило в окна, но в гостиной было прохладно — мать всегда закрывала шторы, когда уходила, чтобы мебель не выгорала. Лучи пробивались сквозь ткань бледными, больными полосами, ложились на паркет, как линейки.

Артур сидел на подоконнике в своей комнате на втором этаже, прижавшись спиной к холодному стеклу, и смотрел на улицу. Скука разъедала его изнутри, как кислота — медленно, въедливо, без надежды на противоядие. Четырнадцать лет. Высокий рост — под метр восемьдесят, худой, с широкими плечами, которые только начинали обозначаться под футболкой. Короткие чёрные волосы, с утра не тронутые расчёской. Глаза зелёные, как изумруды, которые отец привёз из командировки и хранил в сейфе за картиной с оленями. Артур часто смотрел на них — в темноте приоткрытого сейфа они казались живыми, пульсировали холодным огнём. Но сегодня ему было не до камней. Сегодня ему было не до чего, кроме дрожи в пальцах и желания что-нибудь разбить.

Внизу, в своей комнате, возилась Лиза.

Тринадцать лет. Низкая — метр пятьдесят два, худенькая, с длинными волнистыми волосами, которые она то распускала по плечам, то стягивала в тугой хвост, в зависимости от настроения. Глаза цвета океана — так говорила мать, и Лиза любила это сравнение, хотя ни разу не видела океана. Только на картинках в журналах. Она любила платья, когда было настроение, а когда нет — джинсы и свитера. Сегодня у неё было настроение. Она наносила макияж перед зеркалом в ванной — густо, с девичьим усердием, не жалея туши и теней, — периодически отвлекаясь на куклу, которую держала в руках. Старая, с оторванной рукой, которую мать так и не пришила. Лиза не играла в неё. Просто держала. Для тепла.

— Артур! — крикнула она снизу. — Ты видел мою тушь?

— Не трогаю я твою тушь! — крикнул он в ответ. Голос сорвался на петушиный фальцет — начиналась ломка, и Артур ненавидел это чувство, когда слова вылетают не такими, какими ты их задумал.

Он спрыгнул с подоконника. Надо было что-то делать. Сидеть дома с сестрой, которая только и умеет, что краситься и играть в куклы (даже в сломанные) — не самое весёлое занятие. Артур считал себя взрослым. Достаточно взрослым, чтобы не тратить время на ерунду. Достаточно взрослым, чтобы решать, как убить субботний день, оставшийся без присмотра родителей.

Он вышел в коридор. Половицы скрипели под ногами — дом был старым, с характером. Артур знал каждую скрипучую доску: третья от лестницы стонала, как раненый зверь, предпоследняя в конце коридора издавала сухой треск, будто ломалась кость. Мать просила отца починить. Отец обещал. Уже три года.

Артур подошёл к телефону в коридоре — чёрному дисковому аппарату на тумбочке с кружевной салфеткой. Снял трубку, набрал номер Макса. Длинные гудки. Потом щелчок.

— Приходи, — сказал он. — Скучно.

— Через десять минут, — ответил Макс и повесил трубку.

Артур поставил телефон на рычаг. Вернулся в комнату, сел на кровать. Пружины скрипнули под его весом — старые, с памятью о том, как он прыгал на них в детстве. Он посмотрел на часы. Три десять. Время ползло, как улитка по стеклу.

Макс пришёл через десять минут ровно. Он вообще был пунктуальным — это бесило Артура в хорошем смысле. Ниже Артура — метр шестьдесят, худой, с узкими плечами и короткими кудрявыми русыми волосами, которые он вечно взъерошивал, когда нервничал. Глаза янтарно-карие, живые, с вечным блеском авантюриста. Одевался он обычно в официальное — рубашки, брюки, «как маленький старичок», подшучивала над ним мать Артура, — но для прогулок носил что-то попроще. Сегодня была толстовка с логотипом рок-группы, которую он не слушал, и джинсы с потёртостями на коленях.

— А кто ещё будет? — спросил Макс, заходя в прихожую. Он стянул кеды, поставил их аккуратно, носком к носку.

— Джек, — сказал Артур. — Он сейчас подойдёт.

— А Лиза?

— Лиза красится. Не лезь.

Макс пожал плечами. Прошёл на кухню, налил себе стакан воды из-под крана — мать Волкеров не любила, когда пьют некипячёную, но её не было дома. Сделал глоток, поморщился. Вода пахла хлоркой и ржавчиной.

Джек не заставил себя ждать. Он пришёл через пять минут, запыхавшийся, с рюкзаком за спиной, из которого торчал угол скейтборда. Среднего роста — метр семьдесят, худой, с широкими плечами и короткими светлыми волосами, прилизанными на прямой пробор. Самое удивительное в нём были глаза. Гетерохромия. Правый — зелёный, как летний лес. Левый — голубой, как льдинка. В школе над ним смеялись. «Циклоп», «мутант», «фотошоп». Джек привык. Не отвечал. Только сжимал зубы и молчал.

— Есть что-нибудь новенькое? — спросил Джек, снимая кеды и швыряя их в общую кучу. Макс поморщился от такого беспорядка, но ничего не сказал.

— Приставка, — сказал Артур. — Отец привёз из города.

Они поднялись на второй этаж, в комнату Артура. Приставка была старой, японской, с облезлым корпусом и джойстиками, которые заедали, если нажимать слишком сильно. Но работала исправно, если дуть в щели. Артур вставил картридж — пластиковую коробочку с потёртой наклейкой, — и на экране замигали пиксельные человечки. Музыка была примитивной, монотонной, но для них — лучшей в мире.

Макс и Джек схватили джойстики. Артур сел рядом, на край кровати, подбадривая Макса, который проигрывал уже третью партию.

— Левее! Левее! — кричал Артур.

— Да вижу я! — кричал Макс, вдавливая кнопку с такой силой, что пластик скрипел. Его персонаж врезался в стену.

— Не видишь ты ничего!

Джек молча нажимал на кнопки, и его персонаж уклонялся от всех препятствий, собирал бонусы, перепрыгивал пропасти. Он всегда был лучшим в такие игры. Может, из-за глаз — говорят, гетерохромия даёт особое восприятие движения. Или просто из-за того, что не отвлекался. Не обращал внимания на крики Макса, на комментарии Артура. Просто играл. Как будто от этого зависела его жизнь.

Внизу, в своей комнате, Лиза красила ресницы и слушала радио.

Старая «Панасоник» на тумбочке шипела, пробиваясь сквозь помехи. Диктор что-то говорил о погоде — солнечно, до двадцати, ветер юго-западный. Лиза не слушала. Она думала об Эрике Прескоте — мальчике из восьмого класса, который нравился всем девочкам. У неё не было шансов, она знала. Слишком младшая. Слишком простая. Не в его лиге. Но мечтать никто не запрещал. Мечты не пахнут, не красятся, их нельзя отобрать или высмеять.

Она подвела глаза, посмотрелась в зеркало. Красиво. Может, завтра в школе он заметит её. Помашет рукой. Улыбнётся. Скажет «привет».

Она улыбнулась собственному отражению, и в этот момент кто-то постучал в дверь дома.

Три удара. Громких, уверенных. Не «тук-тук-тук» — бум-бум-бум, как кулаком по дереву.

Лиза замерла. Радио продолжало играть — весёлая песенка про любовь. Она посмотрела на потолок — сверху доносились крики Артура и Макса. Они не слышали. Или делали вид.

Она встала, подошла к лестнице, прислушалась. Тишина. Может, показалось? Сердце колотилось где-то в горле.

Стук повторился. Теперь громче. С нажимом.

Лиза вспомнила слова матери: «Не открывай дверь никому, если нас нет дома». Она медленно поднялась к себе в комнату, стараясь не скрипеть половицами (вторая от лестницы — знала, предательница), закрыла дверь на замок. Забралась под одеяло, натянула его до самых глаз. В комнате пахло её духами — дешёвыми, фруктовыми, купленными на карманные деньги, — и этот запах казался сейчас единственной нормальной вещью в мире.

Она лежала и слушала.

Стук не повторялся. Тишина. Только радио играло что-то весёлое, и сверху кричали ребята — Артур, кажется, снова обзывал Макса ослом.

Через десять минут в дверь комнаты постучали. Тихо. Осторожно. Не так, как в дверь дома.

Лиза вздрогнула.

— Лиза, открой, пожалуйста, дверь, — сказал Артур.

Она подошла, повернула замок. Артур стоял на пороге, нахмуренный, с джойстиком в руке. За его спиной маячили Макс и Джек. Лица у них были встревоженные — даже у Джека, который никогда ничего не боялся.

— Что случилось? Почему ты такая напуганная?

— Там кто-то постучал в дверь, — сказала Лиза. — Вы не спускались посмотреть, поэтому я решила глянуть, но вспомнила слова мамы, вернулась в комнату и закрылась.

— В следующий раз лучше скажи мне, — сказал Артур. — Неважно, чем я занят. Это наша с тобой безопасность, особенно когда родителей нет дома. Ты поняла?

— Да, Артур, поняла.

Он обнял её — сухо, порывисто, как делал, когда не знал, что ещё сказать. Лиза почувствовала, как страх понемногу отступает. В груди Артура пахло потом и стиральным порошком — запах старшего брата, который она знала с пелёнок. Спасательный круг.

— Пошли чай пить? — спросил он.

— Конечно, пошли! — Лиза побежала вниз, на кухню, там было светло и безопасно.

На кухне за столом уже сидели Джек и Макс. Они пили чай и ели печенье — «Юбилейное», которое мать Волкеров покупала пачками и прятала в верхний ящик, чтобы дети не съели всё за раз. Не помогло. Ящик был открыт.

— Привет, Лиза! — Макс протянул ладонь для «пятерни».

— Привет, ребят, — Лиза шлёпнула по его ладони. Шлепок получился громким, почти хлопком. Телесный разговор, который заменял слова.

Все сели за стол. Парни пили зелёный чай — Артур настаивал, что он полезнее, хотя на вкус он напоминал скошенную траву. Лиза — чёрный, с двумя ложками сахара, как любила мать. На столе стояли тарелки с печеньем, конфетами («Красная шапочка», твёрдые, как камушки) и мармеладом в виде мишек, которые уже зачерствели, но есть их всё равно можно.

Лиза откусила печенье. Хрустнуло. Вкусно. Почти как в детстве.

— Слушайте, а вы не слышали про случай с Эриком Прескотом? — спросил Джек. Голос его дрогнул.

Все покачали головами. Артур замер с чашкой у губ. Макс перестал жевать.

— Что с ним? — Лиза почувствовала, как внутри сжалось что-то холодное, липкое, как тот страх, который она испытала у двери.

— Короче, на прошлой неделе в пятницу после школы все разошлись по домам, но Эрик остался в школе дописывать доклад. Говорят, он услышал какой-то шорох в коридоре, вышел туда — и кто-то набросился на него из темноты. Он убежал в мужской туалет, но убийца нашёл его. От него остались только кроссовки, а на полу кровью была написана цифра один.

Лиза прижала ладони ко рту, сдерживая крик. Глаза защипало. Она моргнула, смаргивая резь, но не заплакала. Не при них.

— Что за чёрт... — сказали Артур и Макс одновременно.

— Я сам в шоке был, когда мне рассказали! — Джек потёр лицо руками. Ладони у него были влажными — от пота или от страха.

Вдруг зазвонил домашний телефон. Пронзительно, требовательно. Все вздрогнули. Артур подошёл к аппарату, снял трубку.

— Алло, Артур Волкер слушает.

— Артур? Скажи, пожалуйста, Джеку, чтобы он шёл домой.

— А кто это?

— Это мама Джека. Скажи ему, пожалуйста, а то уже поздно.

— Хорошо, миссис Харрис.

Артур положил трубку.

— Джек, звонила твоя мама. Тебе пора домой.

— Уже? Блин. — Джек посмотрел на часы. Было без четверти пять. Он допил чай залпом, не чувствуя вкуса, и поднялся. — Ну ладно.

Он сходил на второй этаж за сумкой, спустился, обулся — на этот раз завязал шнурки, а не просто пихнул ноги в кеды — надел куртку. Куртка была старой, отцовской, с оторванным карманом. Мать обещала зашить. Не зашила.

— Пока, Лиза!

— Пока, Джек! — Лиза помахала ему с крыльца. Вечерний воздух пах травой и бензином с ближайшей заправки.

Артур и Макс вышли проводить друга до калитки. Трава была мокрой — поливал кто-то из соседей, переборщил с напором.

— Пока, ребят, хорошо посидели! — Джек пожал руки Артуру и Максу. Рукопожатие у него было крепким, почти болезненным — на прощание.

— Пока, Джек! — ответили те.

Джек пошёл в сторону своего дома. Дорога проходила мимо старого особняка на холме, который все в городе называли «Генезис». Говорили, что там никто не живёт. Говорили, что туда лучше не соваться. Говорили, что из его окон по ночам виден свет, хотя электричества там нет уже полвека.

Он шёл по тротуару, стараясь не смотреть в сторону особняка. Но когда поравнялся с кованой оградой, он услышал шорох. Сзади. Отчётливый, как шаги по гравию.

Он обернулся.

На тропинке, ведущей к особняку, стоял клоун. Одетый в пёстрый костюм с каплями крови на рукавах — старыми, бурыми, въевшимися в ткань. В руке он держал старый цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся. Лицо его было накрашено белилами, но улыбка казалась слишком широкой, слишком яркой. Глаза — две чёрные дыры, в которых не отражался свет.

— Привет, Джек! — сказал клоун. Голос его был тихим, вкрадчивым, как у человека, который привык шептать на ухо. — Я клоун по имени Кроули. Будем знакомы.

Он поклонился — медленно, неестественно, с хрустом в позвоночнике — и резко выпрямился. Билет в его руке вспыхнул синим пламенем на секунду и погас, оставив пальцы в копоти.

— Пошли со мной? Я покажу тебе представление, которое ты никогда не забудешь!

Клоун засмеялся. Смех был демоническим, скрипучим, как несмазанные качели на детской площадке, как ржавая дверь, которую открывают раз в столетие.

Джек закричал. Он развернулся и побежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось где-то в горле, воздух кончился через десять метров. Он не оглядывался. Боялся увидеть эту улыбку снова.

Влетел в калитку своего дома, захлопнул её, привалился спиной. Железная калитка звякнула, принимая его вес. Дышал тяжело, с хрипом, как загнанная лошадь.

В доме горел свет — жёлтый, уютный, из окон пахло жареной картошкой. Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

— Ты чего такой? — спросила она, обнимая его. В её объятиях пахло луком и стиральным порошком.

— Ничего, мам, — сказал Джек. — Устал.

Он помыл руки в ванной, долго тёр их мылом, смотря в запотевшее зеркало. Своё лицо — бледное, с разноцветными глазами — он почти не узнавал. Переоделся и лёг в кровать. От ужина отказался. Мать удивилась, но не стала настаивать — оставила тарелку с картошкой на плите, накрыв полотенцем.

Джек лежал в темноте и смотрел в потолок. Ему казалось, что за окном кто-то стоит. Он не проверял. Боялся. Шторы были задёрнуты, но он всё равно чувствовал взгляд — тяжёлый, липкий, как та сладковатая гниль, которой пахло от клоуна.

Уснул он только под утро, когда за окном начало светлеть и запели птицы.

А в доме Волкеров тем временем Артур, Макс и Лиза смотрели фильм ужасов.

Телевизор гудел, картинка рябила — антенна ловила плохо. В гостиной было темно — только свет от экрана освещал лица, делая их похожими на восковые маски. Ребята вздрагивали при каждом резком звуке, кричали, когда монстр выпрыгивал из темноты. Даже Макс, который клялся, что его не напугать, пару раз вцепился в подлокотник кресла.

В самый напряжённый момент — герой заходил в подвал, и скрип двери заглушал зловещую музыку — в дверь громко постучали.

Все трое замерли.

Ручка двери начала опускаться. Медленно, плавно, как в кино. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

В проёме стояли два силуэта — высокий и пониже, размытые светом уличного фонаря.

Ребята закричали.

— Да тихо вы! — рявкнул знакомый голос.

Щёлкнул выключатель. Свет залил коридор, ударил по глазам. На пороге стояли Марк и София Волкер — родители Артура и Лизы. Марк в пальто, с портфелем в руке, с красным лицом — на улице было ветрено. София в плаще, с авоськой, из которой торчала буханка хлеба.

— Миссис и мистер Волкер? — спросил Макс, не веря своим глазам. Голос его сел от неожиданности. — Это вы?!

— А кто ещё? — проворчал Марк. — Нам что, теперь домой нельзя прийти?

Он снял пальто, повесил на вешалку, потянулся. Позвоночник хрустнул.

— Макс? — София улыбнулась. — Здравствуй, как ты?

— У меня всё отлично, — ответил Макс. — А вы как?

— У нас тоже неплохо. Ты у нас с ночёвкой или как?

— Если вы не против, то да.

— Конечно, не против! — воскликнула София, ставя авоську на пол. — Оставайся!

Макс обнял её — порывисто, с детской непосредственностью. София засмеялась, погладила его по голове, взъерошила кудри.

Лиза подошла к лестнице. Ей хотелось спать, но глаза ещё горели после фильма.

— Доброй ночи всем! — крикнула она и убежала наверх, по пути включив свет в коридоре — мать не любила, когда дети шлёпают в темноте.

София ушла в спальню — слышно было, как она скинула туфли, вздохнула с облегчением. Марк задержался в гостиной, посмотрел на экран телевизора, где уже шли титры фильма ужасов. Покачал головой, но ничего не сказал. Просто выключил телевизор и ушёл следом.

Макс подошёл к Артуру, который ел виноград на кухне — прямо с грозди, отщипывая по ягоде и выплёвывая косточки в пустую кружку.

— Твоя мама разрешила мне остаться.

— Отлично! — сказал Артур, прожёвывая. Виноград был кислым, но освежающим. — Тогда можешь переночевать у меня в комнате. Я тебе подготовлю кровать, а сам посплю на полу.

— Спасибо, Артур.

Артур ушёл готовить место — достал из шкафа чистую простыню (пахло лавандой, мать клала саше между бельём), одеяло и подушку. На полу расстелил себе спальник — старый, армейский, который отец привёз из командировки и так ни разу не использовал. Спальник пах кожаным салоном машины и бензином.

Макс сходил в душ. Плескался долго, с наслаждением — в доме мать Артура не экономила воду, в отличие от его собственной, которая вечно кричала «счётчик накручивает». Вытерся полотенцем с вышитой буквой «В» — Волкеры, — надел пижамные штаны, которые дала София. Они были велики на два размера, но мягкие, как облако.

Когда он вернулся, на кровати уже лежали чистая простыня и одеяло, а на полу в спальнике лежал Артур, подложив под голову свёрнутую куртку.

— Доброй ночи, — зевнул Макс, падая на подушку. Подушка пахла мятой — мать Артура вешала на неё какой-то спрей от бессонницы.

— Доброй ночи, — ответил Артур.

В доме настала тишина. Только часы на кухне тикали — старые, с маятником, которые достались Софии от бабушки. Тиканье было ровным, успокаивающим, как пульс большого спящего зверя. Где-то на втором этаже скрипнула половица — Лиза ворочалась во сне. Потом всё стихло.

А где-то в центре города, в старом особняке, горел одинокий огонёк.

Кроули сидел в кресле — глубоком, бархатном, продавленном чужими телами. Перед ним на столике лежала фотография Джека, вырезанная из школьной газеты. Кроули взял её, посмотрел на разноцветные глаза мальчика. Провёл пальцем по лицу, стирая пыль.

— Игра началась, — прошептал он.

В его пальцах был зажат старый цирковой билет. Жёлтый, истлевший по краям, с нечитаемым текстом. Кроули поднёс его к губам, поцеловал, и билет вспыхнул синим пламенем, оставив на пальцах кровавые разводы, которые пульсировали в такт сердцебиению старого дома.

Он улыбнулся. Улыбка была красной в темноте.

За окном особняка спал Брукфилд. Никто не знал, что на холме проснулся голод.

ТОМ 1. ГЛАВА 2.

26 мая 1985 года. Четверг. 6 часов утра. Дом Волкеров.

Утро началось с запаха жареного бекона и оглушительных басов.

Артур открыл глаза и застонал. Подушка, натянутая на голову, не спасала — низкие частоты пробивали сквозь вату и перья, заставляли вибрировать зубы. Снизу, из ванной комнаты, сквозь шум воды прорывался пронзительный голос Мадонны — «Like a Virgin», которую Лиза слушала на повторе уже третье утро подряд. Радио орало так, что дрожали половицы, а на кухне позвякивала посуда в буфете.