Хотя выложенная гладкими, отполированными плитами стена кажется бесконечной.
Отправились в далекий путь котенок со щенком.
Я двигаюсь вперед мелкими шажками, самое страшное, что может грозить мне, – первая ступенька лестницы. Нужно вовремя сообразить, что под ногами пустота, и умудриться не потерять равновесия. Разница между мной и котенком состоит в том, что кошки видят в темноте.
А я – нет.
В так и не рассказанном сне Ясина тоже фигурировали кошки.
И это было связано со мной. Магрибский колдун Ясин посчитал кошек дурным предзнаменованием, не к месту я подумала о его сне! Совсем не к месту. Что, если пришла пора сну воплотиться в явь? и пространство подо мной и вокруг меня кишит животными на мягких лапах, с мягкой шерстью, готовых вцепиться мне в глотку, в глаза, навсегда лишить меня способности видеть?
Какая чушь! Тем более что я и так ни черта не вижу.
Шум океана тоже не ориентир. Других звуков нет. Хотя…
В какой-то момент я явственно слышу шорох за спиной. Грациозные и бесшумные кошачьи тела такого шороха не издадут. И потом – запах. Нерезкий запах мужского одеколона, возникший на долю секунды и так же быстро исчезнувший. Помнится, во время нашего неудачного поцелуя от Фрэнки пахло чем-то похожим, или это был не Фрэнки? Или мне просто хочется вывести Фрэнки на чистую воду, вот я и решила нащупать его при помощи мимолетного запаха.
– Фрэнки? Это вы, Фрэнки? Прекратите меня разыгрывать. Так нечестно. Нечестно.
Ответа не последовало. А шорох и запах одеколона (здравствуйте-пожалуйста!)… Их можно приписать моему не в меру расшалившемуся воображению.
В прошлой (русской) жизни я курила. Не самая лучшая привычка, отказаться от которой стоило больших усилий. Все это время я гордилась своим маленьким подвигом, теперь же костерю себя за неосмотрительность. О, если бы я курила до сих пор! Если бы я курила – в моей сумочке сейчас лежали бы не только сигареты, но и зажигалка. Или спички. Одно движение, один щелчок кремня – и огонь был бы извлечен, и тьма вокруг меня перестала бы быть тьмой. И фильм – со мной в главной роли – плавно перетек бы из категории страшилок в разряд комедии положений.
По всем моим расчетам лестница должна быть где-то здесь. Если в ближайшие полминуты я не нащупаю ступенек – можно будет считать сон Ясина сбывшимся.
Время нелинейно.
И я буду блуждать по ночному мраку вечно, пока кто-нибудь не догадается развязать мешок со слежавшимися специями (эстрагон, кориандр, базилик) и не выпустит меня на волю.
Хотелось, чтобы этим человеком оказался Алекс Гринблат.
Ха-ха.
Пальцы упираются во что-то металлическое. Это так неожиданно, что я вскрикиваю и лишь потом понимаю, что «металлическое» – начало лестничного поручня, вмонтированного в стену. Я и забыла о нем, вот идиотка! Вцепившись в поручень обеими руками, я делаю еще один шаг вперед и – наконец-то! – нащупываю перед собой вожделенную пустоту.
Первая ступенька найдена, теперь дело пойдет быстрее.
Оно и правда идет достаточно быстро, половина лестницы благополучно пройдена, кромешная тьма впереди сменилась молочным туманом, с каждой секундой он становится все более светлым. Теперь я двигаюсь не на ощупь – вполне осознанно, я вижу (вижу! вижу!) смутные очертания стен, и силуэт небольшого прожектора, и камни мостовой в самом низу.
Все. Можно перевести дух.
Слева от меня – узкая невысокая ниша в стене. Тупик. Им заканчивается улочка, по которой мы с Фрэнки пришли сюда. Метрах в пятидесяти от места, где я стою сейчас, – переулок, его легко промахнуть, если не знаешь о его существовании. Еще пятьдесят метров по переулку, затем поворот направо, и ты оказываешься на улице, гораздо более оживленной, чем эта. Мастерские художников (Эс-Суэйра славится своими мастерскими), лавки резчиков по дереву, несколько небольших гостиниц, отсюда и до отеля Доминика рукой подать.
Скорей бы до него добраться.
Еще вчера я сказала бы – «домой». Но со вчерашнего дня много чего изменилось. А сегодняшний добил меня окончательно. Особенно приключение на смотровой площадке, ну и натерпелась же я страху! Не исключено, что уже завтра воспоминание о нем вызовет улыбку, а Фрэнки…
На Фрэнки я нисколько не сержусь.
Хорошо, что дело ограничилось сдержанным, если не сказать – натянутым – поцелуем. Три года не заниматься любовью, чтобы в результате получить такое вот недоразумение – нет уж, увольте!.. Мстительные мысли о мужской несостоятельности Фрэнки придают мне силы, я отдышалась, пришла в себя, лишь немного кружится голова и шумит в висках.
Но это скоро пройдет. Пройдет.
Я останавливаюсь возле углового дома, его фасад выходит сразу на две стороны, но дверь – только в переулок, я проходила мимо нее бессчетное количество раз, и всякий раз она была закрыта. Даже днем. Теперь на мостовой лежит квадрат света, дверь распахнута едва ли не настежь – еtonnante![10 - Удивительно! (фр.)] Обогнув ее, я почти налетаю на пожилого араба, стоящего в проеме.
Его темное, изъеденное временем лицо кажется мне неуловимо знакомым. Ясин. Ну да, Ясин. Примерно так будет выглядеть Ясин лет через тридцать. Продольные морщины на лбу, поперечные – у переносицы: их контуры (едва заметные у рыбака) стали четкими, ясными. Мне в голову вдруг приходит шальная мысль, выуженная из недр детства, где до сих пор гуляют котенок со щенком, где полным-полно леденящих душу сказок, легенд и баллад: что, если я проблуждала в темноте тридцать лет, и Ясин уже успел бросить рыбный промысел, и купил этот дом, и теперь поджидает меня. И что именно он развязал мешок со специями, в которых я плавала: запах эстрагона, кориандра, базилика невыносим.
Что, если?..
Эстрагон, кориандр, базилик – они как черные пастушьи псы, стерегущие отары; они следят за тем, чтобы ни одна овца не отбилась. Мои скудные арабские овечки при мне, для того чтобы завязать разговор, достаточно и их.
– Добрый вечер, – говорю я на арабском.
– Доброй ночи, мадам, – отвечает мне состарившийся Ясин. С теми же интонациями, что и Ясин молодой.
– Отличный вечер. Очень теплый.
Араб прикладывает ладонь к груди. За его спиной – прямоугольник комнаты, он освещен плошкой с открытым огнем. Свет неяркий, но он позволяет рассмотреть внутренности: два резных шкафа, длинная скамья и станок, занимающий едва ли не половину пространства. На таких обычно вытачивают деревянную мебель, столики, шкатулки и сувенирных верблюдов.
– Вы не подскажете, который час?
Спросить о дне неделе, месяце и годе я не решаюсь.
– Полночь, мадам. Уже полночь.
Он не посмотрел на часы (и часов-то у него нет!), ответ был заготовлен заранее, он не мог быть другим – еtonnante!
– Спасибо.
Мне давно пора убраться, а я все еще стою у порога.
– Этот дом… Он казался мне нежилым.
– Вы живете в Эс-Суэйре, мадам?
– Уже несколько лет.
– Я купил его. Не так давно.
– А я снимаю номер в отеле. «Су лесьель де Пари». Может быть, слыхали?
– Нет, – араб отрицательно качает головой.
– Здесь недалеко.
– Так мы соседи?
– Да. Наверное.