Именно так родилась наша подпольная организация.
На самом деле мы встречались гораздо чаще: слишком много всего накопилось на душе у каждого. Нас объединял общий враг – Япония. Некоторые считали, что нужно немедленно поднимать восстание, уничтожать военные ресурсы японской армии. Другие полагали, что нужно ждать, когда окажемся на границе Маньчжурии и Кореи, чтобы именно там поднять бунт. В итоге пришли к соглашению, что эффективней всего уничтожить 42-ю военную часть, а затем поднять народное восстание. На тайных собраниях мы выработали основные принципы и цели нашей группы:
– сражаться за независимость своего народа с полной самоотдачей и рискуя жизнью;
– держаться вместе, даже если будем расходиться во взглядах;
– беспрекословно выполнять приказы нашей организации;
– укреплять товарищество, уметь понимать и прощать друг друга.
Главой нашей организации избрали Ким Ван Йонга (впоследствии он стал генералом). Пак Сунн Ква отвечал за привлечение новых людей – на момент призыва он был курсантом военного училища и умел устанавливать контакты с полезными людьми. Ли Доу Су занимался сбором информации, а Чанг Сан Ху возглавлял оперативную работу. На мне – материальное обеспечение нашей группы. Нас поддерживали многие штатские, медсёстры госпиталя, выпускники высших учебных заведений и женских школ, солдаты корейского происхождения. Нашими сторонниками становились не только военные нашей дивизии, но и служащие в Северной Корее и Сеуле.
Между тем японская армия отчаянно нуждалась в пополнении. Призывали уже тех, с кем раньше побрезговали бы просто поздороваться на улице. Именно так в нашу часть поступили двое новобранцев из японской преступной группировки якудза. Заметные ребята – всё тело в татуировках, дерзкие, заносчивые. Они частенько устраивали показательные схватки по дзюдо, чтобы продемонстрировать свою крутизну. Кто-то из старших солдат рассказал про мой чёрный пояс по каратэ, и стало ясно, что рукопашной схватки между Кореей и Японией не избежать.
И такой день настал. На завтраке в армейской столовой я сам накрыл стол для бойцов пулемётного расчёта, разложил рис по мискам. После того как все поели и уже собирали посуду, заявилась эта парочка.
– Где вы были? – спросил их. – Почему опоздали?
– Не твоё собачье дело! – услышал в ответ.
После завтрака я направился в помещение кухни и заметил, как якудза переглянулись и поднялись из-за стола. На кухне солдаты-корейцы мыли посуду. Я хотел с ними поговорить, но вдруг рядом со мной вырос один из якудза, схватил за руку и потащил на середину кухни. Там же увидел второго якудза: тот поднял сжатые кулаки, демонстрируя готовность к драке.
Я крутанулся на месте, сорвал захват с руки и с разворота ударил японца кулаком в голову. Ещё поворот – ударил второго ногой в грудь. Всё было проделано так быстро, что бандиты с грохотом попадали на пол. Конечно, угрожающих криков было много, но продолжать они не рискнули. В кухню набилась куча народа. Каждый хотел увидеть собственными глазами и победителя, и побеждённых. Я не чувствовал радости – наоборот, даже обидно, что никто не пришёл на выручку, когда на меня напали…
После инцидента вызвали к командиру части. Пришлось объяснять, что и как. Командир приказал привести обоих якудза. Они продемонстрировали фингал под глазом у одного и сломанный нос у другого.
– Объявляю вам выговор! – сказал командир японцам. – За неуважительное отношение к собственному товарищу. Убирайтесь!
Когда побитые бандиты ушли, он повернулся ко мне:
– Не в каждой ситуации стоит использовать каратэ. В следующий раз хорошенько подумай!
Хлопнул по плечу и подмигнул.
Когда новобранцев выпустили из госпиталя, они пришли ко мне с извинениями. И вели себя как смиренные овцы. На самом деле это типичное поведение японских гангстеров: они всегда держат нос по ветру и уступают тем, кто сильнее. За глаза меня стали называть «Принц кулачного боя». Оглядываясь на те годы, могу сказать, что тогда моя сила не была направлена на демонстрацию каратэ как искусства. Я дрался во имя Кореи, корейских солдат-студентов, хотел защитить достоинство всего корейского народа.
***
Теперь активисты нашей организации встречались каждый день. Главная тема обсуждений – грядущая капитуляция Японии и Германии. По нашим расчётам, выходило, что войска Альянса захватят японские острова не позднее октября 1945 года. И мы строили планы – нападение на 42-ю часть японской армии и всё остальное. В августе дивизию передислоцировали в район плато Бу-Цзюнь южной провинции Хам-Чжон, где у нас намечались полевые учения и обучение боевым действиям в лесной чаще.
Мы расквартировались в маленькой деревушке в двадцати километрах от главного лагеря. Однажды меня отправили сопровождать поставки продовольствия. Горная тропа длинная, крутая, извилистая. На обратном пути я ехал верхом на лошади и громко пел, не обращая внимания на резкий ветер.
– Эй! – крикнул японский капрал. – Отставить корейские песни! Не позорь мундир императорской армии!
Я наклонился, демонстративно сплюнул в сторону и продолжил драть горло, с удовольствием отмечая, как багровеет капральская рожа.
Все меня слушали… И девушки, которые стирали бельё в речке, и мальчики-пастушки, которые пасли коров на склонах горы, – замерли, слушая, как я пою. Это ещё больше взбесило капрала.
Вечером он вызвал меня к себе в палатку.
– Разве я не предупреждал тебя не петь по-корейски?
И замахнулся, чтобы ударить меня в лицо. Я легко уклонился, в свою очередь, врезал кулаком ему в живот. Задыхаясь, капрал свалился на землю.
– Если сообщишь, что здесь случилось, можешь готовиться к собственным похоронам! – предупредил его. – Кивни, если понял.
Он так часто закивал, что стало ясно: капрал ещё слабее тех двух якудза… Я никому не рассказал о стычке, японец тем более. Но, очевидно, кто-то что-то видел. По деревне пошёл слух, что кореец, который пел песни в горах, избил японского старшего офицера. Сослуживцы то и дело спрашивали, правда ли это. В ответ я улыбался…
Как-то мне сказали, что меня хочет видеть какая-то женщина. Сначала подумал – шутка, но всё же пошёл посмотреть. К моему изумлению, это оказалась Ким Ю Джин, сестра Ким Хан Бу, с которым мы росли вместе в деревне.
– Как ты узнала, что я здесь? – я очень обрадовался.
– Слышала, что тебя забрали в армию. А когда в деревне стали болтать о маленьком и сильном корейце, который ещё и поёт, сразу поняла, кто это!
Через двадцать минут я был возле её дома. Навстречу мне выбежал мой друг и товарищ детства Ким Хан Бу. Мы не виделись десять лет. И вдруг встречаю где-то на краю земли! Я был неописуемо счастлив! Всё в этом доме напоминало о собственном родном гнезде. Так уютно сидеть в деревенском дворике, смотреть на звёзды, гладить собаку… Мы проговорили всю ночь. Поскольку у меня не было от Кимов никаких секретов, я рассказал про планы нашей тайной организации.
– До крушения империи осталось недолго. Возможно, мы видимся в последний раз, – говорил я.
– Хон Хи, – отвечал мне друг, и на глазах его были слёзы, – твой план кажется мне безумным. Словно ты собираешься разрушить целую гору с помощью кухонного ножа. Пойми: если вы начнёте бунт, обратной дороги уже не будет. Я работаю на лесоповале десять лет. Знаю плато Бу-Цзюнь как свои пять пальцев. Вам нужно укрыться на горе Пектусан на границе между Северной Кореей и Маньчжурией и дождаться нужного момента. А я могу быть вашим проводником.
– Ким Хан Бу, – спросил его, – ты хорошо подумал?
– Да, – кивнул он. – Я действительно хорошо всё обдумал. Ты мой друг. Мы любим Корею. И ненавидим японских оккупантов. Мы с тобой в одной лодке!
Знающий проводник – это очень важно. Когда я рассказал о своём друге армейским товарищам, они тоже обрадовались. Мы договорились сбежать первого октября, детально обсудили каждый шаг нашего замысла и возможные последствия. Мы выбрали эту дату, потому что с первого на второе октября – самая светлая ночь.
Некоторые настаивали на немедленном захвате оружейного склада. Но я убедил, что практичнее подготовиться индивидуально: исправная винтовка со штыком, запас патронов, гражданская одежда, деньги. Пак Сунн Ква должен подготовить карты, фонари и компасы, я отвечал за подготовку продовольствия. Самой большой проблемой была еда – никто не знал, сколько времени нам придётся провести в горах, поэтому требовались внушительные запасы. К счастью, с помощью одного из наших людей на кухне нам удалось запасти пятнадцать мешков с зерном и соевыми бобами.
Накануне побега со мной приключилось несчастье: меня ранили в ногу во время военных учений. Да так, что я едва смог дойти до госпиталя, а уж о длительном броске в горы речь вообще не шла. Побег, который с таким трудом готовили, пришлось отложить из-за меня. В Корее есть поговорка: «Зря убили корову» – как раз про нас тогда… Моя рана заживала плохо, и мы перенесли задуманное на январь следующего года.
В начале ноября мать с братом приехали в часть навестить меня. Шла война, и мы понимали, что это, возможно, наша последняя встреча. Но когда я собирался на встречу с ними, меня арестовали. В тот же день в Пхеньяне военная полиция арестовала моего друга Ким Йан-Йунга. Так я узнал, что в нашем сообществе был шпион военной полиции. Следил за нами, собирал улики. Когда меня схватили, я пытался объяснить, мол, произошло какое-то недоразумение. Но когда в отделении военной полиции увидел Пак Сунн Ква в наручниках, то понял – наш план раскрыт.
К слову, Ким Хан Бу я больше никогда не встречал. Но слышал, что после освобождения Кореи он скрывался от коммунистов в Сеуле. Его мать рассказала, что, как только началась Корейская война, к ним в дом пришли солдаты Северокорейской армии. Они забрали Ким Хан Бу с собой, и больше его никто не видел. Тем не менее хочу верить, что мой друг остался жив.
***
Следующие несколько дней стали очень тяжёлыми. Четверых, включая меня, признали лидерами преступной организации и отправили в изолятор для военных преступников. Отныне вместо армейской формы я был одет в робу с номером девяносто один.
В старом изоляторе ровно четыре камеры, словно специально для нас. Узкие отсеки, из окошек виден только высоченный каменный забор – идеальное место, чтобы по-тихому расправиться с нами. Как только оказался внутри, сразу получил «подарок» в виде мощного удара в лицо от нашего охранника Аюкава за то, что оглянулся на Пак Сунн Ква. Я мог вырубить его одним движением, но понимал, что в таком случае меня просто застрелят.
В камерах требовалось неподвижно сидеть на коленях, как каменные статуи. Короткий перерыв на приём пищи – и опять на колени… Охрана издевалась как могла. Однажды им показалось, что в камере Ким Ван Йонга какой-то шум, ему приказали выглянуть в «кормушку» в двери. Когда Ван Йонг выглянул, его оглушили пинком по голове.
Чтобы вы понимали ситуацию – на северо-востоке Корейского полуострова зима довольно суровая, температура зачастую доходит до минус двадцати пяти градусов. И когда нас утром выводили из камер на мороз, было весьма некомфортно. В это время охрана обыскивала камеры, а нас заставляли умываться ледяной водой. После обыска мы выносили вёдра с мочой из камер – делать это приходилось бегом. Та ещё стометровка! Всё это мы делали, находясь рядом друг с другом, но представьте, я не видел лиц своих товарищей! Нам запретили поднимать голову в принципе, а поскольку тюремщики знали, что я владею каратэ, за мной наблюдали особенно пристально. За шесть месяцев у меня словно склеились ноги, а тело превратилось в неповоротливую статую.
Я понимал, что дело пахнет расстрелом и старательно изображал раскаяние. Не бунтовал, не кричал, установленные порядки не нарушал. Возможно, поэтому режим немного смягчили. Мне разрешили непродолжительные физические упражнения, однажды кто-то прислал японский пирог – то-то был праздник! «Даже самая маленькая услуга имеет огромное значение для человека, который крайне в ней нуждается», – сказал король самого маленького китайского королевства Конг-Сам. После допросов и унижений такие маленькие одолжения стали для меня благодатью.
Тот, кто сидел в тюрьме, знает, что книги и сигареты там самые востребованные. Несколько книг у нас в изоляторе было, но о табаке оставалось только мечтать. Когда до меня доносился запах табачного дыма – охранник прикуривал сигарету, – я приходил в отчаяние. За пару затяжек я бы отдал всю свою еду!