Эта идея витала в воздухе как минимум еще со времен Василия III, когда московский и венский дворы неоднократно обменивались посольствами. «Правительство» Елены Глинской также пыталось поддерживать связь с императором, отправив к Карлу V послов Ю.И. Скобелицына со товарищи. Внезапная смерть матери Ивана IV и последовавшие за этим политические неурядицы прервали эти контакты[103]. Однако почему бы не попробовать еще раз, тем более что в Москве можно было опереться на семейство Глинских, у которых были свои связи в империи. Дядя матери Ивана IV Елены Глинской, князь Михаил, длительное время обретался в Европе, служил герцогу Саксонскому Альбрехту III и имел хорошие связи в среде высшей имперской аристократии (в частности, его знакомцем был третий сын Альбрехта Фридрих, будущий Великий магистр Тевтонского ордена. Кстати, именно Фридрих рекомендовал будущего же прусского герцога Альбрехта Гогенцоллерна на пост прусского ландмейстера ордена). Служивший Михаилу саксонский дворянин К. Шлейниц выполнял в годы 1-й Смоленской войны и накануне ее по его приказу в интересах Василия III дипломатические поручения и вербовал в империи для отца Ивана IV военных специалистов и наемников (sic!). Логичным было бы предположить, что определенные связи у Глинских в Саксонии остались, и они были пущены в ход в 1545 г. (кстати, не связано ли возвышение Глинских при дворе Ивана IV в конце 1546 – начале 1547 г. в том числе и с завязкой миссии Шлитте?).

Итак, складывается впечатление, что на этот раз инициативу проявила Вена, но не сам император Карл и его советники, занятые в это время другими делами, а Фердинанд и его окружение. Памятуя же о прежнем опыте сношений с венским двором, можно предположить, что миссия Шлитте на первых порах носила характер предварительного зондажа относительно тех условий, на которых мог состояться направленный против Стамбула союз Москвы и Вены.

Приезд Шлитте в Москву был встречен если и не с воодушевлением, то, во всяком случае, благожелательно. Конечно, пред светлые государевы очи немца-авантюриста допустили далеко не сразу – похоже, что Иван IV принял его только весной (в апреле?) 1547 г. Результатом этой аудиенции, которая подвела итоги долгой предварительной работы, проделанной боярами и великокняжескими дьяками и подьячими, стало официальное поручение Шлитте завербовать на русскую службу всякого рода мастеров и технических специалистов, а также «полк» (Regiment) ландскнехтов общим числом 3 тысячи бойцов во главе с «полковником» (Obrist) и конный отряд (500 всадников, в том числе 100 тяжеловооруженных «жандармов»)[104]. Кроме того, с собой в Вену Шлитте, как тайный эмиссар московского двора, вез проект военного союза против Османской империи (включавший в себя предложение отправить русский экспедиционный корпус для войны с турками и предоставить венскому двору финансовую помощь для возобновления борьбы с османами) и желание Боярской думы добиться признания за Иваном IV царского титула вкупе с туманными намеками относительно возможности заключения церковной унии между Москвой и Римом[105]. Последнее предложение должно было, по мысли хитроумных московитов, привлечь на сторону Ивана не только императора, боровшегося с протестантами, но и римского папу. Все эти шаги были уже опробованы еще во времена Ивана III и Василия III, так что бояре не изобретали ничего нового и лишь подняли из пыли архива Посольской избы старые дела. В условиях вполне вероятной дальнейшей эскалации конфликта с казанским «царем» (за спиной которого стоял «царь» крымский и османский султан) любая помощь со стороны Священной Римской империи была бы совсем не лишней.

В конце лета 1547 г. Шлитте прибыл в Аугсбург – как раз накануне открытия рейхстага, который должен был подвести итоги долгого противостояния императора Карла V, католической «партии» и протестантов, которое как будто разрешилось в ходе так называемой Шмалькальденской войны. Момент для успеха миссии энергичного саксонца был удачным, доставленные им верительные грамоты выглядели весьма убедительно, а привезенные предложения – более чем привлекательными. Император и его советники, не вполне владевшие ситуацией (похоже, что ранее Карл и его брат поделили сферы ответственности – император взял на себя Запад и Средиземноморье, римский король – Восток и Балканы), не смогли устоять перед такими соблазнительными перспективами. Мир, заключенный с османами в июне 1547 г., был невыгоден, более того, унизителен для Габсбургов (особенно для Фердинанда, ибо его подписание стало для римского короля полной неожиданностью, а отвечать за негативные последствия договора предстояло именно ему)[106]. Явление Шлитте с московскими предложениями как будто позволяло пересмотреть результаты проигранного было раунда противостояния с османами, так что император пошел навстречу пожеланиям Ивана IV и его бояр относительно разрешения набрать в империи специалистов и наемников для службы московскому Grossmechtig Furst и mag-no Duce, а также восстановления торговли оружием и стратегическими материалами. Шлитте получил от императора соответствующие бумаги. Больше того, похоже, что Карл и его советники были готовы в случае благоприятного завершения переговоров об унии и союзе признать Ивана IV «императором всех русских»[107].

Увы, очарование, вызванное предложениями Шлитте, длилось при дворе императора недолго. Действия московского эмиссара и внешнеполитические перспективы, которые могли стать их следствием, вызвали серьезнейшую озабоченность в Ливонии и в Кракове. Уже на аугсбургском рейхстаге посланец от рижского архиепископа Вильгельма Гогенцоллерна И. Каммерштадт выступил за то, чтобы отвергнуть предложения, сделанные Шлитте от имени Ивана IV. Затем к делу подключились польский король Сигизмунд II и ливонский магистр И. фон дер Рекке, которые чуть ли не в один голос потребовали прекратить всякие переговоры со Шлитте и ни в коем случае не разрешать ему ни нанимать специалистов, ни тем более разрешать торговлю оружием и всякими товарами «двойного назначения»[108]. Я. Тарновский, гетман великий коронный (тот самый, который «отличился» во время взятия Стародуба в 1535 г., приказав казнить всех взятых в городе пленных), и вовсе предложил герцогу Альбрехту Прусскому по возможности перехватить Шлитте и его людей на границе и задержать, а то и убить[109]. В дело был пущен и такой неожиданный аргумент – бывший имперский посол в Московии С. Герберштейн получил задание переработать свои записки о пребывании в Московии во времена Василия III и подготовить их к публикации. Вышедшие в 1549 г., они мгновенно стали бестселлером и задали тон всей европейской Rossica на десятилетия, если не на столетия, вперед, и тон этот был весьма негативным (и вряд ли этот негатив был случайным – уж очень ко времени он оказался!).

В конечном итоге усилия Сигизмунда, Тарновского и ливонцев расстроили планы Шлитте. На обратной дороге в Москву он был арестован и посажен в долговую тюрьму в Любеке, набранные им специалисты разбрелись семо и овамо, некоторые из них, пытавшиеся самостоятельно пробраться в Россию через ту же Ливонию, были схвачены и посажены в тюрьму. Союз между Москвой и империей не состоялся, признания со стороны императора царского титула Иван IV не получил, переговоры об унии заглохли, так и не начавшись, торговое эмбарго снято не было, а в список претензий Москвы к ливонцам и, само собой, к «брату Жигимонту» добавился еще один пункт.

Почему миссия Шлитте, начавшись за здравие, в конечном итоге завершилась за упокой? Можно предположить, что не последнюю роль в этом сыграли два обстоятельства. Тот факт, что сама идея послать тайного эмиссара в русскую столицу была рождена советниками «римского короля», объясняет странную реакцию Карла V на явление Шлитте на Аугсбургский рейхстаг. Император был явно не готов к этой встрече и потому никак не мог определиться с тем, как именно ему поступать с предложениями, которые доставил ему Шлитте от имени Ивана IV. И поскольку для Карла интересы Фердинанда в Венгрии явно находились на втором плане, то он в итоге и поддался давлению со стороны противников союза с Москвой и отменил свои первоначальные решения. Фердинанд же не стал защищать своего агента, поскольку в это время образовалось небольшое окошко, которое позволяло (как будто) решить венгерскую проблему через интригу, а не посредством полноценной масштабной и, как следствие, весьма дорогостоящей войны, найти деньги на которую было той еще проблемой[110].

3. Борьба «партий» в Казани, ногайская интрига и «аерное нестроенье»

Итак, начавшись за здравие, миссия Шлитте завершилась за упокой, но, похоже, в Москве рассматривали ее как некий вариант «Б», и, пока царский эмиссар вояжировал по заграницам, московские бояре готовились к продолжению «казанщины». Неудача зимнего 1547/48 г. похода на Казань вовсе не охладила желания Боярской думы разрешить раз и навсегда казанскую проблему, благо ситуация в самой татарской столице как будто благоприятствовала этим планам. Политический кризис, вызванный неожиданной смертью Сафа-Гирея, продолжал развиваться[111]. В Казани повторилась ситуация, которая была в Москве несколькими годами ранее, но, похоже, в больших масштабах – сказывался более архаичный и примитивный характер казанской государственности. Ее властная инфраструктура была развита не в пример слабее, чем московская, а процессы деперсонификации власти если и были запущены, то находились в самом их начале. Отсутствие верховного арбитра в лице «царя», способного разрешать противоречия в правящей верхушке поволжского «царства», крайне негативно сказывалось на политической ситуации в Казани и на дееспособности казанской государственной машины.

К несчастью для казанцев, на момент смерти Сафа-Гирея его старшие сыновья, Мубарек-Гирей и Булюк-Гирей, пребывали в Крыму. «Младоказанская» «партия» попыталась добиться от Сахиб-Гирея разрешения отправить одного из них в Казань на освободившийся «стол». Однако казанское посольство во главе с «князем» Енбарсом было перехвачено по дороге мещерскими казаками, Ураком со товарищи, и побито, а взятые ярлыки были присланы в Москву[112]. Впрочем, сам Сахиб-Гирей был против того, чтобы кто-либо из детей СафаГирея стал новым казанским «царем», и на всякий случай посадил их в тюрьму. Взамен он попробовал договориться с султаном Сулейманом о посажении на казанское «царское» седалище своего племянника Девлет-Гирея, «гостившего» у турок (тем самым крымский «царь» намеревался обезопасить себя от потенциальной угрозы со стороны Девлет-Гирея, поставив его под свой контроль в Казани). Однако у Сулеймана, недовольного своеволием Сахиб-Гирея, насчет Девлет-Гирея были другие планы, и, согласившись для вида отправить его в Казань[113], он не торопился выполнять свое обещание.

Не дождавшись вестей от послов, казанские «лутчие» люди, посовещавшись, посадили на царское седалище 2-летнего сына Сафа-Гирея от Сююмбике Утемиш-Гирея. От его имени казанские «князья» прислали в Москву гонца Бакшанду с грамотой. В ней Иван IV и его бояре извещались о переменах на казанском «столе» и о намерении нового «царя» начать переговоры о мире.

Иван и его бояре в ответной грамоте сообщали стоявшим за спиной малолетнего Утемиш-Гирея татарским «князьям»: если новый казанский «царь» хочет мира, то пускай шлет «добрых людей»[114]. Однако послание это было не более чем отпиской – у Москвы были иные планы. В русской столице внимательно наблюдали за развитием событий в Казани, благо недостатка в информаторах не было – летописец писал, что в к тому времени в Москве собралось уже ни много ни мало, а 3 тысячи казанских эмигрантов[115]. Конечно, это преувеличение, но сам факт формирования в Москве многочисленной казанской политической «диаспоры» не подлежит сомнению, и прибывавшие из Казани все новые и новые беглецы сообщали о развивающемся кризисе и отсутствии единства среди казанской правящей элиты. Грех было не воспользоваться таким благоприятным моментом, и мирная инициатива нового казанского «правительства» под благовидным предлогом была де-факто отклонена.

Тем временем весть о переменах в Казани достигла незадолго до этого ставшего ногайским бием Юсуфа. Ногаи давно рассматривали, как уже было отмечено выше, Казань как сферу своего влияния. Казанская аристократия, правда, не видела в них, по словам В.В. Трепавлова, таких же «патронов», как Москву или Бахчисарай, и в лучшем случае рассматривала ногаев как тактических союзников (или, паче того, инструмент в достижении своих целей. – В. П.)[116]. Однако сами ногаи так не думали, и теперь, когда политический кризис в Казани, казалось, открыл новое окно возможностей, Едигеевичи поспешили воспользоваться представившимся шансом.

В июле 1549 г. в Москву прибыло посольство от Юсуфа, доставившее Ивану биев план совместных действий против казанцев. Главную роль в нем должен был сыграть Шах-Али, за которого Юсуф был готов отдать свою дочь. Иван помог бы Шах-Али собрать вокруг него всех казанских эмигрантов «и з братьею, и з детми, и с таварищи, и с их людьми, да сколько ни будет, чюваши, и черемисы, и рзян, и мордвы», и отправил бы их на Казань «на царство», да «говорити бы велел им так» по дороге на Казань тамошним обитателям: «Во се царь ваш, во се и князи ваши, во се люди ваши, сколько их у нас». Своего войска Иван на Казань не посылал бы – взамен Юсуф гарантировал, что со своей стороны он отправит на помощь Шах-Али своих казанских эмигрантов и свою рать со своей братьей и сыновьями[117]. Надо полагать, что после воцарения Шах-Али на казанском седалище все остались бы довольны. Шах-Али получал не только трон, но жену и двух могущественных покровителей, Иван – своего человека во власти, а Юсуф, надо полагать, рассчитывал, что новый «царь» исполнит то, что обещал, но не сделал Сафа-Гирей – даст одному из его сыновей казанское «княжество» и «взимки» (40 тыс. алтын или 1200 рублей)[118].

В Москве, имевшей свои виды насчет Казани, бояре недолго размышляли над предложением бия. 20 июля 1549 г. состоялся официальный прием ногайских послов, а уже 9 августа с ними попрощались (довольно холодно, надо сказать, – в ответ на грабеж русского посланца Ивана Федцова Касай-мирзой ногайское посольство не приглашали «ести», а послали «корм» вместо «стола»). В ответном послании бояре от имени юного Ивана не изъявили особого восторга от предложенного Юсуфом плана, но, не желая вот так сразу портить отношения с новым бием, уклончиво ответили, что государь намерен послать Шах-Али с войском в Казань, но когда именно – еще не решено. Но как только решение будет принято – так сразу Юсуфа и известят об этом. А сейчас, продолжали дальше бояре, было бы неплохо бию послать своих людей на «крымского» – государь послал своих казаков чинить «тесноту» и «недружбу» на крымские улусы, и если бы к ним присоединились ногайские люди, то это было бы весьма неплохо[119].

Кстати, стоит отметить, что посылка эта вряд ли носила случайный характер. Судя по всему, в Поле было неспокойно, и в летописях сохранилось известие о том, что тульский воевода Захарья Яковлев со товарищи побил наголову 3 тыс. крымских людей во главе с «князем» Аллахкуватом, которого пленили и прислали в Москву[120]. В судьбе Аллахкувата, ногайского мирзы, принял самое деятельное участие Юсуф, просивший Ивана по дружбе («коли уж еси нам друг, зачем жо его нам не дал еси, коли подружився чего попросят и за то друг другу хто стоит?»). Однако Иван был непреклонен – в ответ на просьбы Юсуфа и Исмаила отпустить «брата» их Аллахкувата он писал, что мирза приходил из Крыма войной на его, государеву, украину и был взят с поличным. А дальше его судьба была печальной, поскольку, продолжал Иван, «в нашем государстве ныне обычаи таков: которои на наши украины воиною ни придет, и тот жив не будет. «А и сам себе то розсуди, – продолжал дальше царь, явно сам диктовавший ответ бию, – которои недруг недружбу делает и землю пустошит, тому живот на что давати?», так что «ты б вперед о мертвых не писал»[121].

Тем временем, не дожидаясь ответа из Москвы, Юсуф решил действовать самостоятельно и отправил на Казань своего сына Юнуса со многими мирзами и ратными людьми. Спешка бия имела под собой веские основания – судя по всему, в Казани летом 1549 г. шла нешуточная борьба между «прокрымской» «партией», которую возглавляла немногочисленная, но сплоченная группа крымских мурз и огланов во главе с «мужем зело величавым и свирепым» Кощак-уланом (последний, если верить составителю «Казанского летописца», играл при вдове Сафа-Гирея Сююмбике ту же роль, какую играл при Елене Глинской боярин князь И.Ф. Овчина-Оболенский[122], фактически узурпировав власть в Казани), и ее оппонентами. В ходе этой борьбы «князь» Хосров был вынужден бежать из Казани, но, собрав своих сторонников за городом, вернулся и попробовал взять город. Увы, простояв под казанскими валами три дня, он был вынужден отступить и отъехал «в Нагаи»[123].

Спустя две недели после Хосрова под Казанью объявился Юнус и потребовал от казанцев выдать или перебить крымцев и открыть ему городские ворота. «И которые с крымцы в одиначестве Булатовы княжие дети да Расовы дети молвили деи так: Шигалей деи царь из Новагорода побежал назад, – сообщали Ивану IV его доброхоты, – а вы деи Нагай одни о себе нас хотите воевати». И далее Кощак со товарищи с издевкой вопрошали у Юнуса и его мирз: «Что деи нам доспеете? И Шигалеи деи царь один без Нагай с русскою ратью не может же нам ничево доспети. А и ты деи нам как можешь чево доспети?» Попытки Юнуса и его ногаев приступать к казанским валам были отбиты огнем артиллерии, и в результате, простояв под городом семь дней и понеся ощутимые потери (был убит Аксакал-мирза, сын Хайдар-мирзы и внук бия Хасана), Юнус был вынужден отступить[124].

Стоит заметить, что одним только походом Юнуса на саму Казань дело не ограничилось. В переписке с Иваном IV Юсуф, его брат Исмаил и другие мирзы, проявляя редкостное единодушие, сообщали, что они «завоевались» с казанцами ради Ивана и готовы продолжать свои набеги на казанские земли и дальше[125]. Касаясь мотивов резко возросшей активности ногаев на казанском направлении, М.В. Моисеев отмечал, что Юсуф стремился закрепить казанский трон за своим внуком малолетним Утемиш-Гиреем, тогда как прокрымская «партия» в Казани желала видеть на троне сына Сафа-Гирея юного Булюк-Гирея, крымский же «царь» Сахиб-Гирей хотел отправить в Казань, как уже было отмечено выше, своего племянника Девлет-Гирея. Русские дипломаты тем временем сообщали в Москву, что на казанский трон претендовал еще и старший сын Сахиб-Гирея Эмин-Гирей[126]. Казанский узелок завязывался все туже и туже, и перспективы разрешить его мирным путем становились все призрачнее и призрачнее.

Говоря о событиях лета – зимы 1549 г., стоит заметить, что Кощак и его казанская «партия» сумели удержаться у власти только потому, что его противникам как в самой Казани, так и за ее пределами явно не хватало координации действий – каждая из сторон стремилась добиться победы в одиночку, чтобы потом забрать по праву победителя все и не делиться успехом со своими союзниками. Однако в Москве подошли к этому вопросу более основательно и не стали кидаться в омут войны очертя голову. Отправив ответ Юсуфу, Иван и его бояре продолжили готовиться к новому походу на Казань. Окончательно решение о новой масштабной военной экспедиции на Казань было принято осенью 1549 г. на «расширенном» заседании Боярской думы с участием самого Ивана IV, его брата Юрия и двоюродного брата царя, удельного князя Старицкого Владимира Андреевича. Дополнительный вес царскому указанию и боярскому приговору придало присутствие на этом благородном собрании митрополита Макария. Официальная версия истории 2-го Казанского похода, касаясь причин, обусловивших принятие решения о его начале, гласила – молодой царь ополчился на казанцев, не в силах и далее терпеть клятвопреступления и многие неправды, что сотворили прежде казанцы («якоже злии зверие хапающее многых христиан в плен безбожным своим клятвотворением, и многие церкви оскверниша и в запустение учиниша»[127] – нетрудно заметить в этой «декларации» отчетливый религиозный мотив).

Бий Юсуф попытался было остановить новый поход Ивана на Казань и в конце 1549 г. прислал в Москву новое посольство. Этой миссии предшествовали пересылки между Казанью и Ногайской Ордой, с одной стороны, и Казанью же и Крымом – с другой. Кощак и его «партия», отбив натиск Хосрова и Юнуса, попытались было заполучить «царя» в Крыму, однако Сахиб-Гирей ответил им отказом, «потому что со царем и великим князем и с нагай в недружбе» (хотя, как нам представляется, скорее всего, дело было в том, что послы и «царь» не сошлись во мнениях относительно кандидатуры)[128], после чего казанцы отправили посольство к бию. По итогам этих переговоров у Юсуфа родился новый план действий на казанском направлении. Бий, рассчитывая закрепить свое влияние в Казани, используя своего внука на казанском седалище как инструмент (на Казани, писал он Ивану, ныне «дочи моя и племя мне тамо есть»), утверждал, что если он, Юсуф, прикажет, что казанцы должны будут с ним, с Иваном, помириться и выплатить «оброчные пошлины». Потому, продолжал он дальше, не стоит воевать в этом году с казанцами, а вот в будущее лето, если они его, бия, не послушаются – тогда воевать можно и нужно, больше того, он и сам со своими ратными людьми присоединится к русским[129].

Биево посольство прибыло слишком поздно. Иван IV 24 ноября покинул Москву, отправив вперед себя воевод собирать войско в Суздаль, Шую, Муром, Кострому, Ярославль и ЮрьевПольский. Но даже если бы посольство от Юсуфа прибыло в русскую столицу до того, как царь отправился в поход, вряд ли предложения бия были бы услышаны – юный государь и его бояре действовали по своему плану, и в нем мирному плану Юсуфа места не было.

23 января 1550 г. после смотра в Нижнем Новгороде Иван покинул город («а перед ним полкы по чином и наряд пошел») и двинулся на Казань[130]. Трехнедельный марш проходил в сложных условиях – по словам автора «Казанского летописца», «велика бысть нужа воем его (Ивана IV. – В. П.); от студени бо и от мраза, и от глада мнози изомроша, и конского [падежу] безчисленно бысть»[131]. 12 февраля русские полки подошли к Казани и приступили к осадным работам, и здесь погода неожиданно переменилась – «пришло в то время аеръное нестроение, ветры силные, и дожди великие, и мокрота немерная; и из пушек и ис пищалей стреляти не мощно, и к городу приступати не възможно за мокротою»[132]. Вести осаду в таких условиях было крайне тяжело, и, посовещавшись с воеводами, Иван IV приказал прекратить осаду и начать отступление. Перед этим, правда, русские попытали счастья и после короткой бомбардировки пошли было на приступ, но были отражены татарами[133].

Касаясь причин неудачи «2-й Казани», Б.Н. Флоря, принимая свидетельство архимандрита Нифонта (Кормилицына), полагал, что главную роль в этом сыграла измена казанцев. «Поход был предпринят в неудобное время по просьбе сторонников московской ориентации, – писал историк, – обещавших не оказывать сопротивления, если сам царь придет под Казань, но их обещания оказались несостоятельными, и царь снял осаду»[134]. Нифонт, если верить его повести об этом походе, был его участником, и это придает его свидетельству дополнительный вес. Правда, стоит заметить, что сам архимандрит писал о том, что приглашение, которое якобы поступило в Москву от одной из казанских «партий», было стратагемой, замышленной «безбожними кровопивцами» вместе с крымским «царем»: «Безбожники сотвориша совет с крымским царем: как бы царь князь велики под Казань, а он бы пошел на русскую землю воевати»[135]. Не исключая такого сценария развития событий, все же мы склоняемся к тому, чтобы полагать главной причиной отхода именно «аеръное нестроение». Походы зимой для русских были не в новинку, больше того, зимник по льду Волги представлял собой отличную коммуникацию, позволявшую легко доставить к Казани от Нижнего Новгорода артиллерию и припасы. Оттепель же мало того, что создавала серьезные тяготы для осаждающих, лишая их преимущества в огнестрельном оружии, но и нарушала снабжение царской рати, и эта проблема была первостепенной причиной, обусловившей решение воевод начать отступление.

Вторая подряд неудача под Казанью не охладила воинственного пыла Ивана IV, который подпитывался религиозным рвением митрополита Макария и приставленного им к молодому царю священника Сильвестра. На обратном пути царь остановился на месте впадения реки Свияги в Волгу и собрал совет с участием Шах-Али и казанских «князей»-эмигрантов. Вопрос, который обсуждался на совете, состоял в том, годится ли это место для того, чтобы поставить здесь «град» и тем самым «тесноту учинити Казаньской земле» (и снова мы видим повторение сценария, который уже был опробован при Василии III, – отец Ивана IV также, предпринимая походы на Казань, воздвиг на пути к ней крепость Васильсурск как передовую базу для наступающих русских войск). Ответ участников совета на вопрос, заданный царем, был утвердительным – на так называемой Круглой горе решено было заложить крепость «Казанского для дела»[136]

<<1 2 3 4 5 6 >>

На страницу:

Перейти

4 из 6