Тень на Невском

— При первом взгляде положение подходящее для самоубийства. Револьвер нашли возле правой руки, рана на правой стороне головы. Этого оказалось достаточно тем, кто хотел закончить дело до начала исследования.

— Почему положение не соответствует самоубийству?

— Посмотрите на место входа. Оно дальше назад, чем обычно ставит оружие человек, стреляющий себе в висок. Ровинскому пришлось бы поднять локоть, отвести кисть за голову и сильно вывернуть запястье. Такое возможно, но крайне неудобно.

— Неудобство ещё ничего не доказывает.

— Поэтому я исследовал канал. Пуля вошла справа и сзади, прошла вперёд, влево и немного вниз. Стрелявший находился позади правого плеча Ровинского и держал оружие выше раны.

— Если Ровинский сидел?

— Тогда стрелок стоял. Вероятнее всего, на расстоянии от одного до двух футов. Если покойный стоял, стрелявший должен был быть заметно выше его, но Ровинский был ростом почти в шесть футов. Найти такого человека можно, однако положение крови на спинке кресла показывает, что в момент выстрела он сидел.

— Он видел убийцу?

— Не обязательно. Голова была слегка повёрнута влево, будто он смотрел на бумаги или на человека по другую сторону стола. Стрелок мог подойти сзади.

— Выстрел в упор?

— Нет. На коже нет ожога, края раны не закопчены, волосы не опалены. В глубине канала я также не нашёл достаточного количества копоти. При выстреле вплотную картина была бы совершенно иной.

— На каком расстоянии стоял убийца?

— Точнее скажут опыты с тем же оружием и такими же патронами. Предварительно — не ближе одного фута и не дальше трёх. Порох почти не оставил следов вокруг раны, но отдельные крупинки проникли в кожу.

Соболев посмотрел на правую руку покойного.

— На пальцах есть следы выстрела?

— Вот здесь начинается самое интересное.

Костров накрыл тело и вернулся в соседнюю комнату. Из одного стеклянного сосуда он достал полоски белой бумаги, на которых проступали бледные розоватые пятна.

— Я сделал смывы с обеих рук, затем провёл реакцию на продукты сгорания пороха. На правой ладони обнаружено ничтожное количество, на левой — ничего.

— Но след всё-таки есть.

— Есть. Только он не похож на след человека, державшего револьвер при выстреле. Я произвёл три выстрела из этого оружия патронами, взятыми из дома Ровинского. После каждого на большом и указательном пальцах оставались заметные частицы, а возле перепонки кисти — копоть. У покойного такого распределения нет.

— Откуда взялось то немногое, что вы нашли?

— Рука могла коснуться револьвера после выстрела. На рукояти и скобе оставались продукты горения. Кто-то вложил оружие в ладонь или положил возле пальцев, пока кровь ещё не высохла.

— Револьвер действительно принадлежал Ровинскому?

— Номер совпадает с разрешением, найденным в столе. Слуги его опознали.

— Значит, убийца мог воспользоваться оружием хозяина.

— Мог. Но утверждать это только по принадлежности револьвера нельзя. Ровинский мог сам достать его перед разговором, а гость — отнять.

— Есть признаки борьбы?

— На теле нет свежих повреждений, кроме огнестрельной раны и ушиба на правом плече от падения. Ногти чистые, одежда не разорвана. Если револьвер отняли, то без длительной борьбы.

— Он мог передать оружие гостю?

— Мог положить на стол. Мог показать, что вооружён. Мог оставить ящик незапертым. Судебный врач не должен выбирать между этими возможностями.

Соболев подошёл к окну. За матовым стеклом двигались тени санитаров.

— Вы уверены, что выстрел произвёл другой человек?

— Настолько, насколько врач вправе быть уверен без свидетеля. Направление канала, расстояние и отсутствие достаточных следов пороха на руке совпадают. Каждое обстоятельство отдельно допускает редкое объяснение. Вместе они исключают самоубийство.

— Почему в предварительной записке вы этого не указали?

— Потому что на месте мне не позволили закончить осмотр.

— Кто?

— Чиновник, прибывший от Бекетова. Вельский.

— Что именно он потребовал?

— Немедленно освободить кабинет и вывезти тело. Он сослался на распоряжение о прекращении проверки. Я ответил, что медицинский осмотр не прекращают распоряжением, составленным до заключения врача.

— Как он отреагировал?

— Спросил, понимаю ли я, что дело имеет государственное значение. Я сказал, что мёртвому человеку всё равно, какое значение придадут его смерти, а пуле — тем более.

— Вельский видел часы?

— Видел. Даже спросил, почему их ещё не внесли в опись.

— Он брал их в руки?

— При мне — нет. Часы уже лежали в стеклянной коробке.

— Он знал, что они показывают двадцать минут первого?

— Это было записано на карточке возле коробки. Не заметить трудно.

— Кто ещё находился в комнате?

— Пристав, двое городовых, ваш помощник и фотограф.

— Вера Ровинская?

— Её привели позже. В секционную она не входила, со мной разговаривала в коридоре.

— Вы называли ей время на часах?

— Нет. Она спросила, остановился ли механизм от пули. Я ответил, что не исследую часы.

Соболев повернулся.

— Она сама упомянула повреждение механизма?

— Не совсем. Спросила: «Они остановились от удара или их испортили?» Я тогда не придал словам значения. Решил, что вдова рассуждает под влиянием потрясения.

— Когда состоялся разговор?

— Вчера около полудня.

Это было раньше их встречи в библиотеке.

— Она спрашивала о показании стрелок?

— Нет. Но сказала странную вещь: «Двадцать минут первого ему были нужны живому, а не мёртвому».

— Вы уверены в словах?

— Почти дословно. Я ещё подумал, что она говорит о назначенной встрече.

— Почему не сообщили мне?

— Потому что вы не спрашивали о разговоре с вдовой, а медицинского значения её фраза не имела. Теперь понимаю, что ошибся.

— Она видела карточку у коробки?

— Карточка находилась в секционной. Веру Сергеевну туда не впускали.

Соболев записал слова Кострова.

— Когда будет готово полное заключение?

— К вечеру. Напишу прямо: смерть от огнестрельного ранения, причинённого другим лицом; время — после часа ночи, наиболее вероятно между часом десятью и часом сорока.

— Не смягчайте формулировку.

Костров надел очки.

— Я не служу ни вам, ни Бекетову. Смягчать или усиливать буду только то, что вижу.

Из больницы Соболев поехал в полицейское присутствие. Пристав встретил его у лестницы и сразу повёл в комнату вещественных доказательств.

— Пакет Громова доставили, Дмитрий Петрович. Я велел положить его отдельно. Печати целы.

— Кто знал о доставке?

— Дежурный писарь, я, посыльный и два городовых, сопровождавших пакет.

— И неизвестный поверенный Веры Ровинской.

Пристав растерялся.

— Откуда он мог узнать?

— Это мы выясним после. Сейчас мне нужны часы Ровинского, револьвер и ножи, изъятые из кабинета.

— Все ножи?

— Всё, чем можно было открыть крышку часов или повредить механизм.

На длинный стол поставили коробку с карманными часами. Рядом разложили предметы из письменного прибора Ровинского: ножницы, складной перочинный нож, металлическую линейку, костяной нож для разрезания книг и узкий стальной нож для бумаги с тёмной деревянной рукоятью.

К половине двенадцатого приехал часовщик Кольбе. Он оказался сухим невысоким человеком с длинными седыми усами и выпуклыми линзами, закреплёнными на лбу. Вера Сергеевна назвала его мастером, ремонтировавшим часы прошлой весной.

Кольбе предъявил книгу заказов. На странице за май прошлого года значилось имя Сергея Алексеевича Ровинского, номер механизма и перечень работ.

— Я эти часы помню, — сказал мастер. — Старый «Бреге», хорошая вещь. Корпус русский, механизм французский. Хозяин просил заменить ось баланса и пружину, а ещё исправить перевод стрелок.

— После ремонта они могли остановиться сами? — спросил Соболев.

— Все часы когда-нибудь останавливаются. Но если их ежедневно заводили и не роняли, причина должна быть внутри.

— Осмотрите.

Пристав вскрыл коробку. Кольбе надел напальчники, взял часы пинцетом за цепочку и положил на кусок чёрного бархата. Стрелки по-прежнему показывали двадцать минут первого.

— Корпус открывали после смерти? — спросил мастер.

— Внешнюю крышку — при осмотре. Внутреннюю не снимали, — ответил пристав.

— А кто поставил эту царапину?

Он указал на тонкий след у края циферблата.

— Она свежая? — спросил Соболев.

— Совсем свежая. В царапине ещё держится стеклянная пыль. Её сделали острым металлическим предметом, когда пытались добраться до переводного рычажка.

Кольбе приподнял заводную головку, затем ногтем отвёл небольшой рычаг под ободком.

— Вот так переводят стрелки. Человек, знающий устройство, открыл бы крышку и воспользовался рычажком. Здесь же сначала давили сверху. Оттого след на циферблате.

— Вера Сергеевна точно описала это устройство.

— Она привозила часы в ремонт и дважды заходила узнать, готовы ли. Я показывал ей повреждённую ось. Могла запомнить.

Мастер осторожно открыл внутреннюю крышку. Механизм не начал работать.

— Завод есть, — сказал он. — Пружина натянута почти полностью.

— Значит, часы не остановились из-за того, что их забыли завести?

— Нет. Их остановили.

— Каким образом?

Кольбе установил часы в держателе и склонился над механизмом. Несколько минут он работал молча, меняя увеличительные линзы. Затем подозвал Соболева.

— Посмотрите на колесо баланса. Видите этот зубец?

— Край погнут.

— Его прижали к мосту. Баланс не может колебаться. Сам по себе такой след не возникает.

— Часы ударили?

— При ударе погнуло бы ось или лопнул камень. Здесь в механизм ввели плоский предмет и надавили в одном месте.

— Иглу?

— Игла оставила бы прокол. Предмет был шире. Около трёх линий, может быть немного меньше. Край тупой, но твёрдый.

Соболев взял пинцетом стальной нож для бумаги.

— Такой?

Кольбе не прикоснулся к нему.

— По ширине подходит. Нужно сравнить след.

На клинке ножа при обычном освещении ничего не было видно. Под увеличительным стеклом возле самого кончика обнаружилась узкая желтоватая полоса.

— Латунь? — спросил Соболев.

— Похоже. Мост механизма латунный с позолотой. На кончике ещё есть чёрная часовая смазка.

— Нож мог лежать рядом с разобранными часами во время прежнего ремонта?