Тень на Невском

Соболев положил газету рядом с карточкой Крейна.

— Нет. Но человек, передавший эту заметку в печать, уверен.

В этот момент дежурный городовой заглянул в кабинет.

— Дмитрий Петрович, в приёмной дама. Отказывается назвать цель визита приставу.

— Имя назвала?

— Вера Сергеевна Ровинская.

Глава IV. Вдова

«Предъявление дополнительного опознавательного знака не освобождает получателя от удостоверения личности и проверки образца подписи».

Из условий специального банковского хранения

Накануне Вера Сергеевна пробыла в полицейском присутствии меньше трёх минут.

Она вошла в приёмную сразу после того, как Соболев дочитал газетную заметку, предсказывавшую её появление. На ней было чёрное пальто без траурной креповой отделки, словно вдова ещё не успела или не захотела привести одежду в соответствие с положением. Лицо под густой вуалью казалось неподвижным.

— Дмитрий Петрович Соболев?

Он поднялся.

— Да.

— Я пришла по делу мужа.

Пристав предложил пройти в отдельную комнату, но Вера Сергеевна даже не повернула головы в его сторону.

— Здесь я говорить не стану. Газеты знают о моих намерениях раньше меня самой. Значит, либо эти стены слишком хорошо слушают, либо кто-то заранее пишет для меня роль.

Она протянула Соболеву сложенный вчетверо листок.

— Завтра, в три часа. Если вы действительно хотите узнать, чего боялся мой муж, придите один.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас вы будете задавать вопросы, ответы на которые через час прочтёт весь Петербург.

Она ушла, не сняв перчаток и не назвав адреса. Адрес был написан на листке: Императорская Публичная библиотека, вход со стороны площади, зал каталогов.

Ниже стояли два слова: «Без полиции».

На следующий день Соболев пришёл за четверть часа до назначенного времени.

Снег, выпавший ночью, у городских тротуаров уже превратился в серую рыхлую массу. С крыш капало, хотя мороз держался. На углу Невского два дворника скалывали лёд железными ломами, и размеренные удары далеко разносились по площади.

Соболев задержался у витрины книжной лавки, наблюдая за входом в отражении стекла. Он не заметил ни Вельского, ни кого-либо из чиновников Бекетова. За ним самим от дома также никто не шёл — по крайней мере, достаточно умело, чтобы он этого не обнаружил.

В библиотеке пахло мокрой шерстью, старой бумагой и угольным отоплением. Посетители сдавали верхнюю одежду, получали номерки и расходились по залам. Здесь говорили негромко, но полного безмолвия не было: стучали каблуки, шуршали листы, скрипели выдвижные ящики каталогов.

Вера Сергеевна уже ждала его у высокого окна. Сегодня вуали на ней не было. Соболев впервые рассмотрел её лицо: узкое, бледное, с прямыми бровями и тёмными глазами, под которыми бессонная ночь оставила неглубокие тени. Ей было около тридцати пяти. Она держалась с той собранностью, которую легко принять за бесчувствие, если не видеть, как сильно её пальцы сжимают край кожаной папки.

— Вы пришли один? — спросила она.

— Таково было ваше условие.

— Условия иногда соблюдают лишь для того, чтобы удобнее было нарушить главное.

— В таком случае вам следовало выбрать место, где можно заметить слежку.

— Поэтому я и выбрала библиотеку. Здесь нельзя долго стоять без дела, не привлекая внимания. А человек, открывший книгу вверх корешком, заметнее человека, прячущегося за газетой.

Она коротко взглянула на пожилого посетителя у каталожного шкафа. Тот действительно держал книгу небрежно, но читал, водя пальцем по строке. Соболев не нашёл в его поведении ничего подозрительного.

— Пройдёмте, — сказала Вера Сергеевна. — В читальном зале слишком тесно.

Они устроились в боковой галерее, где вдоль стены стояли скамьи, а на противоположной стороне находились застеклённые шкафы с библиографическими изданиями. Проход был открыт с двух концов. Любой желающий мог увидеть их, но подслушать разговор, не приблизившись, было трудно.

Соболев сел так, чтобы наблюдать оба выхода.

— Вчера вы сказали, что хотите рассказать, чего боялся ваш муж.

— Я сказала: если вы действительно захотите это узнать, вам придётся прийти одному. Это не обещание назвать имя.

— Почему?

— Потому что имя без доказательств даст вам повод вызвать человека на допрос. Ему будет достаточно одного вопроса, чтобы понять, кто заговорил. После этого я не доживу до второго допроса.

— Вы полагаете, что полиция не сможет вас защитить?

— Я полагаю, что распоряжение прекратить проверку начали готовить раньше, чем полиция сообщила о смерти Сергея.

Соболев посмотрел на неё внимательнее.

— Откуда вам это известно?

— Из вчерашней газеты.

— В газете нет времени регистрации распоряжения.

— Зато там написано, что самоубийство не вызывает сомнений у лиц, знакомых с обстоятельствами. Когда чиновник спешит назвать причину смерти прежде врача, часы регистрации уже не имеют большого значения.

Ответ был разумным, но слишком гладким, словно Вера Сергеевна обдумывала его заранее.

— Вы читали только вечерний выпуск?

— Утренний тоже. Сегодня газеты уже знают, что мой муж будто бы был подавлен, страдал от денежных затруднений и сжёг перед смертью личные письма. Ни одного из троих репортёров, напечатавших это, я прежде не видела.

— У вашего мужа были денежные затруднения?

— Нет.

— Он передал вам деньги?

Её пальцы ослабили край папки.

— Передал.

— Когда?

— За четыре дня до смерти. Наличными и двумя переводными свидетельствами. Сумма достаточная, чтобы я могла несколько месяцев прожить за границей.

— Несколько месяцев или несколько лет?

— Это имеет отношение к убийству?

— Имеет отношение к намерениям вашего мужа. Человек, готовящий бегство на несколько месяцев, рассчитывает вернуться. Человек, обеспечивающий жену на годы, допускает, что возвращаться будет некуда.

— На годы этих денег не хватило бы.

— Он объяснил, зачем их передаёт?

— Сказал, что мы можем покинуть Петербург.

— Вместе?

Вера Сергеевна отвела взгляд к окну. За стеклом медленно падали крупные хлопья, сразу таявшие на каменном карнизе.

— Сначала я, потом он.

— Куда вы должны были ехать?

— Он не назвал окончательного места. Предлагал Финляндию, затем Швецию. Говорил, что даст точные указания через несколько дней.

— Вы согласились?

— Нет.

— Почему?

— Потому что муж не просил меня уехать. Он ставил передо мной уже принятое решение, а я хотела знать причину. Сергей ответил, что причина касается его дел и моего имени в них быть не должно.

— Однако ваше имя оказалось в договоре банковского хранения.

Вера Сергеевна резко посмотрела на него.

— Кто вам сказал?

— Вы пришли вчера после того, как газета предсказала банковскую квитанцию. Сегодня принесли папку, которую с самого начала не выпускаете из рук. Предположение не требует тайного источника.

— Это не предположение. Вы сказали «договор», а не «квитанция».

— Квитанцию предъявляют для получения ценностей, внесённых на обычное хранение. Если банк обязан проверить личность определённого получателя и дополнительный знак, условия записывают в договоре.

Она несколько секунд изучала его лицо, затем положила папку на колени.

— Лев Маркович Крейн говорил с вами.

Это прозвучало не вопросом.

— Вы знакомы с Крейном?

— Сергей был с ним знаком. Я встречала его дважды.

— Ваш муж доверял ему?

— Сергей пользовался его услугами. Это не одно и то же.

— Какими услугами?

— Крейн умел находить бумаги, которых официально не существовало, и людей, забывших то, чему прежде были свидетелями. Иногда он приносил сведения. Иногда устраивал встречи. Иногда предлагал слишком много и слишком рано.

— Почему вы решили, что он говорил со мной?

— Потому что только Крейн называет банковскую бумагу договором, не видя её. Он любит показывать, что знает правильные слова.

Соболев не стал подтверждать догадку.

— Газетная заметка появилась до моего разговора с ним.

— Это ничего не доказывает. Крейн мог передать её утром, а встретиться с вами вечером. Он никогда не сообщает новость одному человеку, если можно продать её троим.

— Он продал сведения о вас?

— Не знаю. Но я никому не говорила, что приду в полицию. Я и сама не знала этого до тех пор, пока не прочла статью.

— Статья заставила вас прийти?

— Да. Автор слишком уверенно обещал мой следующий шаг. Я решила сделать этот шаг раньше, чем он успеет придумать следующий.

— Значит, кто-то управлял вами с помощью газеты.

— Только до дверей участка. Место нашей встречи выбрала уже я.

Соболев кивнул на папку.

— Покажите договор.

— Сначала я хочу понять, на кого вы работаете.

— На государственную канцелярию.

— Именно этого ответа я боялась.

— Тогда зачем назначили мне встречу?

— Потому что мой муж оставил вашу фамилию.

Соболев не изменил позы, лишь положил ладонь на трость, стоявшую между коленями.

— Где?

— Среди имён, которые велел мне запомнить.

— Сколько их было?

— Четыре.

— Назовите остальные.

— Нет.

— При каких обстоятельствах он назвал мою фамилию?

— Три недели назад. Сергей вернулся поздно, запер кабинет и долго перебирал бумаги. Утром он спросил, слышала ли я когда-нибудь о деле тысяча восемьсот девяносто девятого года. Я ответила, что нет. Тогда он сказал: «Если всё пойдёт дурно, найди Соболева. Он поймёт, почему второй раз молчать нельзя».

— Именно так?

— Почти дословно.

— Почему же вы не нашли меня сразу после смерти?

— Я не знала, можно ли вам доверять. Сергей не сказал, какую роль вы играли в том деле. После газетной заметки я решила, что выбирать всё равно придётся.

— И выбрали человека, чья прежняя роль вам неизвестна?

— Я выбрала того, кого попытались заставить признать самоубийство. Если бы вы подчинились, мы бы сейчас не разговаривали.

— Вы слишком быстро узнали, что я не подчинился.

— Если бы подчинились, газеты не спорили бы с полицией. Они напечатали бы короткое сообщение и забыли Сергея к утру.

В её словах была логика, но Соболев ощущал в ней пропуски. Вера Сергеевна не лгала открыто. Она делала нечто более осторожное: выбирала из правды те части, которые могли направить его в нужную ей сторону.

— Договор, — напомнил он.

Она расстегнула папку и достала сложенный лист плотной кремовой бумаги. На сгибах проступили потёртости. Документ был составлен на бланке Северного торгового банка. Внизу стояли две подписи, печать и гербовая марка.

Вера Сергеевна не отдала лист, а держала его за края.

— Читать можете. Из рук я его не выпущу.

— Почему?

— Потому что это единственное доказательство моего права на пакет.

— Нет. Ваше право записано в банковской книге. Этот лист лишь подтверждает условия.

— Значит, вам он не нужен.

— Напротив. Мне нужно понять, чего вы опасаетесь больше: лишиться пакета или позволить мне прочесть договор полностью.

Она протянула бумагу.

— Читайте.

Соболев положил лист на скамью между ними.

Договор был заключён двадцать второго января. Сергей Алексеевич Ровинский внёс в специальное хранилище запечатанный пакет, содержание которого банку не объявлялось. Первым получателем значился он сам. Вторым — Вера Сергеевна Ровинская. Её право возникало в случае смерти вкладчика либо при неполучении пакета первым получателем до указанной даты.

Дата была вписана от руки: пятнадцатое февраля.

До неё оставалось пять дней.

— Ваш муж собирался уехать до пятнадцатого? — спросил Соболев.

— Я так поняла.

— Он говорил, что произойдёт, если к этому дню останется в Петербурге?

— Нет.

— Значит, срок мог быть не связан с отъездом.

— Мог.

— Вы были в банке при заключении договора?

— Да.

— Почему раньше сказали, что муж старался не связывать ваше имя со своими делами?

— Потому что он так говорил. А потом сам нарушил это правило.

— Или договор не имеет отношения к его обычным делам.

— Я на это надеюсь.

Соболев продолжил читать.

Второй получатель обязан был явиться лично, предъявить документ, удостоверяющий личность, и поставить подпись, подлежавшую сверке с карточкой, заранее оставленной в банке. Далее следовал отдельный пункт о дополнительном опознавательном знаке: фамильном перстне с гербом Ровинских.

— Карточку подписи вы заполняли сами?

— Разумеется.

— В присутствии банковского служащего?

— В присутствии управляющего отделением и нотариуса.

— Перстень также предъявляли?

— Сергей предъявлял. Управляющий снял оттиск на сургуче и сделал описание.

— Значит, одного перстня недостаточно. Человек не сможет принести его вместо вас и получить пакет.

— Не сможет.

— И вы не сможете получить пакет, послав поверенного.

— Нет.

— В случае несходства подписи или отсутствия перстня выдача приостанавливается?

— До выяснения обстоятельств. Это записано ниже.

Соболев прочёл соответствующий пункт. Банк принимал на себя обязанность задержать выдачу на десять дней и уведомить нотариуса, удостоверившего договор. Перстень не являлся ключом. Он не открывал ячейку и не заменял личность получателя. Это был дополнительный знак, придуманный вкладчиком, чтобы затруднить выдачу подложному лицу.

— Разумная предосторожность, — сказал Соболев. — Но неудобная.

— Почему?

— Потому что человек, желающий помешать вам получить пакет, может не похищать договор и не подделывать подпись. Ему достаточно забрать перстень.

— При отсутствии перстня пакет не переходит другому. Его лишь задержат.

— Десять дней — долгий срок, если содержимое пакета кому-то угрожает.

Вера Сергеевна забрала документ и сложила его по прежним сгибам.

— Сергей считал, что десяти дней хватит.

— Для чего?

— Он не объяснил.

— Где перстень?

— У меня его нет.

— Где он находился после заключения договора?

— У мужа.

— Он носил его?

— Иногда.

— На теле перстня не обнаружили.

— Значит, в тот вечер он его не надел.

— Или перстень снял убийца.

Вера Сергеевна убрала договор в папку.

— Тогда убийца не читал условий. Без меня перстень бесполезен.

— Для получения пакета — да. Для задержки выдачи — весьма полезен.

— Вы повторяетесь, Дмитрий Петрович.

— Потому что вы избегаете простого ответа. Где перстень?

— Я не знаю.

— Но вчера вы пришли в полицию не с договором.

— Я вообще ничего не принесла.

— Вы пришли, чтобы понять, известно ли нам о перстне.

На лице Веры Сергеевны впервые появилось заметное выражение — не страх, а досада.

— Вы придаёте слишком большое значение трём минутам в приёмной.

— За эти три минуты вы успели увидеть, что газета не ошиблась в главном: полиция действительно ждёт банковский документ. После этого вы перенесли разговор сюда, где вам легче уйти, не отвечая на вопросы.

— Если бы я хотела уйти, то не показывала бы вам договор.

— Вы показали его, потому что сами получить пакет не можете.

Она прижала папку к коленям.

— Почему вы так решили?

— В тексте отсутствует номер хранения.

— Он мог быть на второй странице.

— Второй страницы нет. Внизу стоит запись нотариуса: «Составлено в двух однолистных экземплярах». Ваш экземпляр подлинный, но строка после слов «принят на хранение под номером» оставлена пустой.

— Номер записан в банке.

— Конечно. Однако без него служащие сначала должны установить, к какой книге относится договор. Это займёт время и привлечёт внимание. Кроме того, здесь не названо отделение. Указано только правление Северного торгового банка.

— Мы были в главной конторе.

— Нет.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— На печати обозначено Василеостровское отделение. Вы либо не читали договор, либо хотите направить меня по неверному адресу.

Вера Сергеевна опустила взгляд на папку. Когда она снова заговорила, голос стал холоднее.

— Я знала, что печать отделения сохранилась.

— Тогда зачем солгали?

— Чтобы проверить, читали ли вы документ или только разглядывали моё лицо.

— Проверили?

— Да.

— И каков результат?

— Вы опаснее, чем я надеялась.

— А вы осведомлённее, чем хотите казаться. Почему номер хранения не вписан в ваш экземпляр?

— Сергей настоял. Управляющий возражал, но муж сказал, что номер должен находиться отдельно. Без него договор подтверждает право, однако не указывает на конкретный пакет.

— Где отдельная запись?

— Не знаю.

— Вы снова лжёте.

— На этот раз нет.

— Ровинский не стал бы создавать хранилище, назначать вас вторым получателем и скрывать единственное сведение, позволяющее отыскать пакет. Он должен был предусмотреть способ передать вам номер.

— Предусмотрел.

— Какой?

Вера Сергеевна провела большим пальцем по застёжке папки.

— Через Громова.

Это имя она произнесла впервые.

— Вы знали Громова?

— Знала, что он служит мужу. Сергей не приводил его в дом, но дважды я видела их вместе.

— Где?

— Один раз у нотариуса, второй — возле банка.

— Громов присутствовал при заключении договора?

— Он ждал на улице.

— Что должен был передать вам?

— Запечатанный конверт.

— Когда?

— Если Сергей не появится к утру после той встречи.

— Какой встречи?

— О ней я и пришла рассказать.

Соболев немного подался вперёд.

— Ваш муж ждал кого-то после полуночи?

— Да.

— Кого?

— Он не назвал фамилии.

— Но вы знаете.

— Я догадываюсь.

— Это тот человек, которого он боялся?

— Возможно.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Чиновник?

Вера Сергеевна посмотрела в сторону дальнего прохода. Молодой библиотечный служитель катил тележку с книгами. Колёса глухо постукивали на стыках паркета.

— Я не стану отвечать.

— Вы назначили встречу, чтобы сообщить, чего боялся ваш муж. Пока вы сообщили, что он собирался уехать, оставил пакет в банке и ждал неизвестного мужчину. Всё это позволяет строить предположения, но не проверять их.

— Я не обещала облегчить вам работу. Я пытаюсь остаться в живых.

— Тогда назовите человека. Пока убийца не знает, что вы говорили, у него остаётся причина наблюдать за вами. Когда он поймёт, что его имя известно следствию, вредить вам станет бессмысленно.

— Или необходимо.

— Необходимость убить свидетеля возникает, когда свидетель остаётся единственным. Поэтому имя следует записать в нескольких протоколах и передать разным лицам.

— Как бумаги моего мужа? Он тоже полагал, что множество копий защищает человека.

— Его убили не из-за множества копий, а потому, что кто-то не знал, где находятся оригиналы.

Она резко повернулась к нему.

— Почему вы так уверены?

— Из кабинета исчез ящик. Убийца искал бумаги, но не нашёл того, что хотел. Поэтому вы ещё живы. Он надеется, что пакет приведёт его к остальным документам.

— Или надеется, что я сама принесу ему перстень.

— Значит, вы знаете, где перстень.

Вера Сергеевна поняла, что сказала лишнее. На несколько мгновений её лицо стало беспомощным, почти молодым. Затем привычная собранность вернулась.

— Я знаю, где Сергей мог его оставить.

— Где?

— Если назову место, вы пошлёте людей.

— Пошлю.

— А за вашими людьми придут люди Бекетова.

— Почему вы назвали Бекетова?

— Его фамилию печатают газеты.

— Газеты пишут о ведомстве, но не связывают с распоряжением лично Алексея Николаевича.

— Мой муж связывал.

— Ровинский боялся Бекетова?

— Он говорил, что Бекетов опасен не тогда, когда угрожает, а когда становится любезен.

— Это наблюдение или признание страха?

— Наблюдение человека, который слишком долго имел с ним дело.

— Бекетов приходил в ваш дом?

— Дважды за последний год. В первый раз говорил с Сергеем в столовой. Во второй — в кабинете.

— Когда состоялся второй разговор?

— В декабре.

— О чём они говорили?

— Я слышала только конец. Бекетов сказал: «Не принимайте осторожность за слабость». Сергей ответил: «А вы не принимайте должность за бессмертие».

— После этого муж решил собирать документы?

— Он собирал их раньше. После этого перестал скрывать, что занимается чем-то опасным.

— Человеком, которого он ждал после полуночи, был Бекетов?

— Я не назвала фамилии.

— Но и не удивились.

— После разговора с Крейном вы всё равно подозреваете Бекетова. Моё удивление ничего бы не изменило.

Соболев не ответил сразу. Вера Сергеевна умела замечать направление вопроса и отступать прежде, чем он замыкал её слова в доказательство. Это требовало не только ума, но и привычки. Возможно, последние месяцы рядом с Ровинским научили её говорить так, будто каждую фразу однажды прочтёт следователь.

— Почему встреча была назначена после полуночи? — спросил он.

— Муж сказал, что человек не может прийти раньше.

— В доме были слуги.

— Сергей отпустил камердинера и горничную. Кухарка спала в нижнем этаже. Швейцару велел не подниматься и не записывать гостя.

— Это необычно?

— Он иногда принимал людей без записи, но не ночью.

— Вы должны были оставаться дома?

— Нет. Он попросил меня уехать к тётке на Литейный.

— Попросил или настоял?

— Сказал, что разговор будет неприятным и моё присутствие поставит гостя в затруднительное положение.

— Когда вы уехали?

— В половине одиннадцатого.

— Кто может это подтвердить?

— Кучер, швейцар, моя тётка, её компаньонка и двое слуг.

— Когда вы вернулись?

— После восьми утра. За мной прислали из дома.

— До отъезда вы видели мужа?

— Да.

— В каком состоянии он был?

— Собранном. Он переоделся, распорядился подать в кабинет коньяк и два стакана. Потом проверил бумаги в письменном столе.

— Был вооружён?

— Револьвер хранился в верхнем ящике.

— Он доставал его при вас?

— Нет.

— Мог взять позже?

— Мог.

— Собирался ли он покончить с собой?

Вера Сергеевна посмотрела на Соболева без возмущения, словно ждала этого вопроса.

— Нет.

— Каждый близкий родственник отвечает так.

— Я могу объяснить. Сергей боялся смерти. Не в отвлечённом смысле, а телесно. Он вызывал врача из-за боли, которую другой человек не заметил бы. Проверял окна в вагоне, избегал лошадей с норовом, не ел грибов в чужих домах. Такой человек может решиться на самоубийство, но не станет готовить побег, вносить пакет в банк и назначать срок его получения.

— Иногда подготовка дел бывает подготовкой к смерти.

— Тогда он оставил бы письмо.

— Возможно, письмо сожгли.

— Он написал бы мне отдельно.

— Вы уверены?

— Да.

Уверенность прозвучала резче, чем предыдущие ответы.

— Ваш брак был счастливым? — спросил Соболев.

— Это вопрос следователя или любопытного мужчины?

— Следователь обычно вынужден задавать вопросы, которые воспитанный мужчина оставил бы при себе.

— Тогда запишите: наш брак был удобным.

— Для кого?

— Для обоих. Сергей получил дом, в котором ему не задавали лишних вопросов. Я получила свободу, которой не имела в семье.

— Вы жили раздельно?

— В одном доме, но каждый своей жизнью.

— У вашего мужа была другая женщина?

— Возможно.

— Вас это не интересовало?

— Пока она не влияла на наши дела — нет.

— В последние недели влияла?

— Я не знаю.

— Он получал письма?

— Получал постоянно.

— Были письма без подписи?

— Два. Он сжёг их.

— Вы видели почерк?

— Печатные буквы с наклоном влево. Чернила синие.

— Содержание?

— Первое начиналось словами: «Вы неверно поняли условие». Больше прочесть не успела.

— Когда оно пришло?

— За неделю до смерти.

— А второе?

— В день убийства. Сергей вскрыл его при мне, прочитал и положил в карман.

— Конверт сохранился?

— Я не видела его среди вещей, которые мне показал пристав.

— Письмо могло быть тем листом, который нашли обгоревшим в камине.

— Могло.

— На обороте обгоревшего листа было моё имя.

Вера Сергеевна медленно повернула голову.

— Значит, Сергей писал вам.

— Или собирался.

— Вы не получали от него письма?

— Нет.

— Тогда он не успел закончить.

— Почему вы так решили?

— Если бы письмо было закончено, он запечатал бы его и передал Громову.

— Вы много знаете о поручениях Громова.

— Я знаю только то, что Сергей сам сказал мне в тот вечер.