Тень на Невском

— Повторите его слова.

— Перед моим отъездом он проводил меня до передней. Сказал: «Если завтра я не пришлю за тобой до семи, оставайся у тётки. Громов передаст тебе всё необходимое». Я спросила, что именно. Сергей ответил: «Номер и знак».

— Номер хранилища и перстень?

— Я так поняла.

— Значит, перстень был у Громова.

— Возможно.

— В его карманах перстня не нашли.

— Значит, его забрал тот, кто убил Громова.

— Или Громов успел передать пакет раньше.

Вера Сергеевна замерла.

Соболев наблюдал за ней. Удивление выглядело настоящим, но он не исключал, что она ожидала именно этих слов и лишь позволила ему увидеть подходящую реакцию.

— Передать кому? — спросила она.

— Вам.

— Вы знаете, что это неправда.

— Почему?

— Если бы он передал пакет мне, я не спрашивала бы, где перстень.

— Вы можете спрашивать, чтобы убедить меня в обратном.

— Тогда нам не о чем говорить.

Она поднялась. Соболев не удерживал её, лишь сказал:

— Громов был жив в час двадцать семь минут.

Вера Сергеевна осталась стоять.

— Откуда вам известно?

— Его видели.

— Где?

— Пока я не могу сказать.

— Он был ранен?

— Свидетель этого не заметил.

Она снова села, но теперь держалась ближе к краю скамьи.

— Если Громов был жив в час двадцать семь, Сергей мог быть ещё жив.

— Почему?

— Встреча должна была начаться после полуночи. Громов должен был ждать окончания.

— Где?

— Сергей не сказал.

— Откуда Громов узнал бы, что нужно передать вам номер и знак?

— Муж собирался послать ему условный знак.

— Какой?

— Не знаю.

— Если встреча проходила в доме, Громов мог ждать поблизости. Убийца Ровинского вышел через чёрную лестницу и столкнулся с ним.

— Тогда Громов узнал этого человека.

— Вероятно.

— И успел уйти?

— На некоторое время.

Она медленно провела ладонью по закрытой папке.

— Вы нашли у него конверт?

— При нём не было ни банковского договора, ни перстня.

— Я спросила о конверте.

— Почему вы решили, что он должен быть запечатан?

— Сергей всегда запечатывал поручения Громову.

— Раньше вы сказали, что видели Громова дважды и почти не знали его.

— Я не знала его лично. Но видела конверты, которые муж оставлял для него в передней.

— С какой печатью?

— С личной. На ней были весы и латинские буквы.

— Не герб Ровинских?

— Нет. Гербовой печатью Сергей почти не пользовался.

— Кто ещё знал об этих поручениях?

— Камердинер. Иногда швейцар.

— Крейн?

— Не знаю.

— Вы говорили ему о договоре?

— Нет.

— Он утверждает, что ваш муж назначил вас получателем банковского хранилища.

Вера Сергеевна сжала губы.

— Тогда Крейн видел документы Сергея или слышал разговор, для него не предназначенный.

— Он также знает, что хранилище связано с перстнем.

— Этого он не мог узнать от меня.

— От мужа?

— Сергей не доверил бы ему такую подробность.

— От Громова?

— Громов боялся Крейна.

— Почему?

— Однажды я видела их у ворот. Крейн что-то сказал, и Громов схватил его за рукав. Сергей вышел из экипажа и приказал им разойтись. Позже я спросила, что произошло. Муж ответил: «Лев Маркович хотел купить то, что ему уже обещали показать бесплатно».

— Что именно?

— Он не объяснил.

— Когда это было?

— В начале января.

Соболев мысленно отметил дату. К тому времени договор специального хранения ещё не был заключён, но Ровинский уже мог готовить пакет.

— Почему вчерашняя газета назвала банковскую бумагу квитанцией, если источник видел договор? — спросил он.

— Потому что источник не видел его. Он знал, что существует хранилище, но не знал условий.

— Это исключает Крейна?

— Нет. Крейн часто знает половину и продаёт её как целое.

— Вас не удивляет, что заметка точно описала пропажу ящика из письменного стола?

— Удивляет.

— Ящик вынули после убийства. Об этом знали полиция, люди Бекетова и тот, кто побывал в кабинете до нашего приезда.

— Или тот, кто заранее знал, что именно будут искать.

Соболев посмотрел на неё.

— Вы считаете, ящик похитили не ради документов?

— Я считаю, Сергей мог сам убрать содержимое, а убийца забрал пустой ящик, чтобы заставить вас поверить в поиски бумаг.

— Зачем?

— Чтобы вы расследовали архив, а не убийство.

— Кто мог этого хотеть?

— Человек, которому выгодно направить вас против Бекетова.

— Крейн?

— Возможно.

— Тогда зачем Крейну убивать Ровинского, который снабжал его сведениями?

— Чтобы стать единственным человеком, знающим, где эти сведения находятся.

— Вы полагаете, Крейн мог быть ночным гостем?

— Я этого не говорила.

— Он находился в карточном обществе с одиннадцати до трёх.

— У него есть люди.

— Как и у Бекетова.

— Как и у вас, Дмитрий Петрович.

— У меня нет людей, которые убивают на чёрных лестницах.

— У канцелярии есть. Возможно, вы просто не называете их своими.

Соболев принял удар спокойно.

— Ваше недоверие к государству не мешает вам искать у него защиты.

— Я ищу не защиты. Я пытаюсь понять, какая часть государства убила моего мужа, а какая ещё способна расследовать его смерть.

— И к какой части отнесли меня?

— Пока не решила.

— Но фамилию человека, которого боялся Ровинский, всё же не назовёте?

— Нет.

— Тогда хотя бы скажите, почему вы решили, что он его боялся.

Вера Сергеевна помедлила.

— За два дня до смерти Сергей получил приглашение на официальный ужин в «Европейской». Он отказался, сославшись на болезнь. Вечером я спросила, почему. Он сказал: «Мне хотят устроить алиби в присутствии сотни человек».

Соболев выпрямился.

— Он употребил слово «алиби»?

— Да.

— Для себя?

— Я тоже так подумала. Спросила, в чём его собираются обвинить. Сергей ответил: «Не мне устраивают. Мне показывают».

— Что показывают?

— Что в нужную минуту определённый человек будет находиться среди свидетелей.

Перед глазами Соболева возник зал ресторана, поднятые бокалы и Бекетов, начинающий речь точно в двадцать минут первого.

— Ровинский назвал эту минуту?

— Нет.

— Он знал, что встреча назначена на время ужина?

— Вероятно.

— Почему же согласился принять человека после полуночи?

— Потому что встреча была ему нужна.

— Для передачи документов?

— Или для обмена.

— Что он мог получить?

— Гарантию выезда. Паспорт. Имена людей, которых не следовало трогать. Я могу только предполагать.

— Что собирался отдать?

— Часть архива.

— Бекетову?

— Я не называла его.

— Но именно Бекетов находился в «Европейской» в двадцать минут первого.

Вера Сергеевна опустила глаза.

— Значит, Сергей не ошибся.

— Откуда вам известно про двадцать минут первого?

— Вы только что сказали.

— Сейчас — да. Но вы не удивились.

— После ваших вопросов трудно удивляться каждой подробности.

— Кто сообщил Ровинскому расписание ужина?

— Приглашение.

— В приглашении указывают начало, а не минуту произнесения речей.

— Он мог узнать у распорядителя.

— Или у самого Бекетова.

— Возможно.

Соболев достал записную книжку, но не открыл её.

— Вы сказали, что муж каждый день проверял часы.

Она насторожилась.

— Я ещё ничего не говорила о часах.

— Сказали в участке. Перед уходом вы спросили пристава: «Карманные часы Сергея нашли?» Он ответил, что вещи опечатаны.

— Значит, вы хорошо запоминаете чужие слова.

— Это моя обязанность. Почему вас интересовали часы?

— Потому что Сергей дорожил ими.

— Только поэтому?

— Они принадлежали его отцу.

— Какая марка?

— «Бреге». Золотой корпус, две крышки, тонкая цепочка. На внутренней стороне была выгравирована дата.

— Какая?

— Двадцать первое мая тысяча восемьсот семьдесят четвёртого года.

— Часы часто останавливались?

— Никогда.

— Любые часы могут остановиться.

— Эти — нет, если их завели.

— А если не завели?

— Сергей заводил их каждое утро. Полного завода хватало больше чем на сутки.

— Вы проверяли?

— Он проверял. Такие вещи были для него важны.

— Насколько точно они шли?

— Отставали примерно на минуту за двое суток. Раз в несколько дней он переводил стрелку.

— По каким часам сверял?

— По напольным в передней. Перед каждым выходом Сергей останавливался возле них, открывал крышку и проверял время. Иногда звал камердинера, если расхождение превышало минуту.

— В вечер убийства он выходил из дома?

— После обеда ездил к нотариусу, потом вернулся. Перед выходом, как всегда, сверил часы.

— Во сколько?

— Около шести.

— Вы видели показания?

— На карманных — нет. Напольные пробили шесть, когда он уже надевал пальто.

— После возвращения часы оставались при нём?

— Да.

— Он мог перевести стрелки перед встречей?

— Зачем?

— Чтобы оставить указание.

— Сергей не стал бы портить механизм ради загадки.

— Перевод стрелок не портит исправные часы.

— Если пользоваться заводной головкой. Но на этих часах стрелку переводили отдельным рычажком под передней крышкой. Нужно было открыть корпус, отвести рычаг ногтем и только тогда вращать головку. Сергей терпеть не мог, когда это делали небрежно: на ободке оставались царапины.

Соболев вспомнил тонкий свежий след возле циферблата.

— Вы хорошо знаете устройство.

— Я подарила ему эти часы после ремонта. Механизм восстанавливали почти два месяца.

— Когда?

— Прошлой весной.

— Кто ремонтировал?

— Мастер Кольбе на Морской.

— Крышка открывалась легко?

— Внешняя — да. Внутренняя пружинила. Человек, не знающий часов, стал бы поддевать её ножом.

— Или ногтем.

— Ногтем было трудно.

— Что произошло бы, если перевести стрелки без рычажка?

— Можно погнуть ось или оставить след на циферблате.

Соболев наконец раскрыл книжку.

— Вы видели часы после смерти мужа?

— Нет.

— Вам показывали опись вещей?

— Только перечень. Без описания механизма.

— В кабинете вы входили?

— Утром меня не пропустили дальше порога. Тело уже закрыли, а часы к тому времени изъяли.

— Врач с вами разговаривал?

— Сказал лишь, что смерть наступила ночью.

— Пристав сообщал, на какое время указывали часы?

— Нет.

— Камердинер?

— Он не видел их после смерти.

— Газеты?

— В газетах времени нет.

— Тогда откуда вы знаете, что механизм повреждён?

Вера Сергеевна не ответила. По галерее прошли две студентки с кипами книг. Одна из них бросила любопытный взгляд на чёрное платье вдовы, но тут же отвернулась.

Соболев закрыл записную книжку.

— Вы не спросили, остановились ли часы. Вы сразу сказали, что они не могли остановиться сами.

— Потому что знала их состояние.

— Исправный механизм может остановиться от удара.

— На муже не было следов борьбы.

— Вам не показывали заключение врача.

— Вы сами сказали, что убийство инсценировали.

— Я сказал только, что не считаю смерть самоубийством.

— Значит, следы борьбы могли скрыть.

— И всё же вы уверены, что часы не остановились. Более того, вы объяснили, каким образом можно оставить царапину на циферблате. О царапине вам также никто не сообщал.

— Я рассуждала.

— Нет. Вы описали то, что произошло.

Вера Сергеевна встала, но Соболев продолжал говорить негромко, не касаясь её руки.

— Ваш муж ежедневно сверял часы. Вечером они были исправны. После убийства кто-то открыл крышку, неумело перевёл стрелки и оставил свежий след. Вы знали об этом до нашей встречи.

— Я знала привычки Сергея.

— Привычки объясняют, почему показание часов ненадёжно. Они не объясняют, откуда вам известно само показание.

Она застегнула папку.

— Мне пора.

— Сядьте, Вера Сергеевна.

— Вы обещали прийти без полиции. Я обещания дать себя задержать не давала.

— Я вас не задерживаю. Но если вы уйдёте сейчас, следующий разговор состоится в канцелярии и будет записан от первого до последнего слова.

— Тогда мне следовало вовсе не приходить.

— Напротив. Вы пришли именно затем, чтобы я узнал о банке, Громове и ночной встрече. Всё остальное вы рассчитали. Кроме одного.

— Чего же?

— Я ни разу не назвал время, которое показывали часы вашего мужа.

Она стояла перед ним, прижимая папку к груди. Теперь страх в её глазах был явным.

— Назвали, — произнесла она. — Когда говорили об ужине.

— Я сказал, что Бекетов начал речь в двадцать минут первого. Я не сказал, что часы Ровинского показывали то же самое.

Её губы дрогнули.

— Это очевидно. Иначе вы не спрашивали бы об алиби.

— Очевидно лишь человеку, который уже знает, что время на часах подделано.

— Вы сами подвели меня к этому выводу.

— Тогда ответьте: какое время они показывали?

Вера Сергеевна оглянулась на дальний проход. Там никого не было. Библиотечный служитель с тележкой исчез, пожилой читатель ушёл к каталогам, а за высокими окнами снег сделался плотнее.

— Я не обязана отвечать.

— Не обязаны. Но вы уже ответили.

— Когда?

— Несколько минут назад. Вы сказали: «Сергей не позволил бы им остановиться в двадцать минут первого».

Она побледнела.

— Я не говорила «двадцать минут первого».

— Говорили.

Соболев произнёс это уверенно, хотя на самом деле она не называла времени. Он видел, как Вера Сергеевна пытается восстановить разговор, перебирая собственные ответы. Если бы она ничего не знала, то возмутилась бы уловкой. Вместо этого её взгляд метнулся к папке.

Там находился не только договор.

— Кто сообщил вам показание часов? — спросил Соболев.

Она отступила на шаг.

— Никто.

— Вы видели их до того, как приехала полиция?

— Нет.

— Тогда вы видели человека, который их перевёл.

— Нет.

— Или получили от него весть.

— Вы ошибаетесь.

— Возможно. Покажите остальные бумаги в папке.

— Здесь больше ничего нет.

— Тогда откройте её.

Вера Сергеевна удерживала его взгляд ещё несколько мгновений. Затем повернулась и быстро пошла к лестнице.

Соболев не последовал за ней.

У выхода из галереи она остановилась, будто хотела вернуться. Рука в чёрной перчатке легла на перила.

— Дмитрий Петрович, — сказала она, не оборачиваясь, — если Громов действительно был жив в час двадцать семь, ищите не того, кто пришёл к Сергею. Ищите того, к кому Громов успел уйти.

— Он оставил запечатанный пакет в полицейском дежурном отделении.

Вера Сергеевна резко обернулась.

Теперь Соболев увидел то, чего не было ни при упоминании Крейна, ни при имени Бекетова, ни при разговоре о смерти мужа.

Настоящее потрясение.

— Когда? — спросила она.

— В час двадцать семь минут. Пакет зарегистрирован на ваше имя.

Её рука соскользнула с перил.

— Перстень был внутри?

— Пакет ещё не вскрыт.

— Не вскрывайте его без меня.

— Почему?

— Потому что так велел Сергей.

— Когда он успел вам это сказать?

Вера Сергеевна поняла ошибку, но было поздно.

Соболев подошёл ближе.

— Вы утверждали, что не знали, успел ли Громов получить поручение. Не знали, где номер хранилища. Не знали, у кого находится перстень. Теперь вы требуете не вскрывать пакет, о существовании которого услышали минуту назад, и ссылаетесь на волю мужа.

— Я догадалась.

— Как догадались и о часах?

Она отступила к лестнице.

— Вы хотите сделать меня подозреваемой.

— Вы стали ею раньше, чем вошли в библиотеку.

— Тогда почему позволили уйти вчера?

— Я хотел увидеть, куда вы меня приведёте.

— И куда же я вас привела?

— К договору без номера, перстню, которого словно бы ни у кого нет, и часам, которых вы будто бы не видели.

Вера Сергеевна медленно подняла вуаль. Её лицо снова стало спокойным, но теперь Соболев знал цену этому спокойствию.

— Не вскрывайте пакет до моего приезда, — повторила она. — Если печать повреждена, не верьте ничему, что найдёте внутри.

— Чья печать должна быть на конверте?

— Сергея.

— С весами и латинскими буквами?

— Да.

— Какие буквы?

Она посмотрела на него так, словно решала, не станет ли ответ смертным приговором.

— Не его инициалы.

— Чьи?

Вера Сергеевна опустила вуаль.

— Человека, который должен был прийти после полуночи.

Она начала спускаться.

— Вы так и не назвали его, — сказал Соболев.

— Пока нет.

— А время на часах?

Вдова остановилась на нижней ступени.

— Двадцать минут первого, — произнесла она. — Именно это вы нашли.

После чего вышла в вестибюль, не дожидаясь ответа.

Соболев остался у лестницы.

О времени не сообщали газеты. Его не было в описи, показанной вдове. Врач с ней не говорил, пристав не позволил пройти к телу, а часы изъяли до её возвращения.

Однако Вера Ровинская знала не только то, что стрелки переведены.

Она знала, куда именно их поставили.

Глава V. Два времени

«Определение часа смерти не может основываться на показании часов, найденных при умершем, пока не доказана исправность их механизма».

Из наставления по судебно-медицинскому осмотру

Когда Соболев вернулся с Фурштатской улицы после встречи с Верой Ровинской, на часах в передней было без четверти девять.

Алексей Степанович принял у него пальто, стряхнул с воротника мокрый снег и сообщил:

— Из полицейского дежурного отделения дважды присылали посыльного. Пакет Громова уже доставлен приставу. Наружную печать описали, конверт не вскрывали.

— Вера Сергеевна не появлялась?

— Нет. Но звонил человек, назвавшийся её поверенным. Спрашивал, когда пакет передадут вдове.

— Имени не оставил?

— Сказал, что позвонит снова. Голос молодой, образованный. Говорил вежливо, однако всё время торопил, будто боялся, что разговор прервут.

Соболев прошёл в кабинет. На письменном столе лежали копия старого протокола 1899 года и записка с угрозой. Алексей Степанович не убирал их после осмотра полиции, лишь накрыл чистым листом бумаги.

— Пакет оставить у пристава до моего распоряжения, — сказал Соболев. — Вскрывать будем при свидетелях, с полным описанием печатей. Веру Сергеевну известите через её дом, но времени пока не называйте.

— Вы ей не доверяете?

— Она знает о смерти мужа то, чего знать не должна. Это ещё не доказывает её участия, но даёт основание не торопиться.

Алексей Степанович поставил на стол поднос с поздним ужином.

— Доктор Костров прислал записку. Просил вас приехать утром к девяти. Пишет, что предварительный вывод о времени смерти неверен.

— Насколько неверен?

— Этого не объяснил. Только подчеркнул слово «время» дважды.

Соболев достал записную книжку и на чистой странице написал четыре строки:

«00:20 — часы Ровинского.

00:20 — речь Бекетова.

После 01:00 — Громов ещё действовал.

01:27 — пакет принят дежурным отделением».

Алексей Степанович прочёл через его плечо.

— Выходит, двадцать минут первого нужны только одному человеку.

— Тому, кто в эту минуту находился среди сотни свидетелей.

— Бекетову?

— Пока — его алиби. Не он сам.

— Разве есть разница?

— Алиби можно устроить человеку без его ведома. Можно воспользоваться чужим алиби. Можно, наконец, заставить следствие смотреть на того, кто слишком хорошо защищён. Разница исчезнет лишь тогда, когда мы узнаем настоящий час смерти.

Он закрыл книжку.

— Костров, вероятно, уже узнал.

Утром мороз усилился. Ветер гнал по Литейному сухой колючий снег, который забивался под воротники прохожих и собирался белыми полосами у цоколей домов. Извозчичьи сани шли медленно: под свежим слоем снега скрывался лёд.

Судебно-медицинское отделение размещалось во дворе больничного корпуса. В коридоре пахло карболкой, влажным камнем и печным дымом. Доктор Павел Андреевич Костров ждал Соболева в маленькой комнате рядом с секционной. На нём был серый халат с закатанными рукавами, а на столе перед ним лежали исписанные листы, два стеклянных сосуда и револьвер Ровинского в открытом ящике.

Кострову было около пятидесяти. Он носил коротко подстриженную бороду и говорил обстоятельно, будто заранее представлял, какие слова могут быть потом повторены в суде.

— Я вызвал вас прежде, чем составил окончательное заключение, — начал он. — Не хочу, чтобы вы строили дальнейшие действия на времени, указанном при первом осмотре.

— В первом заключении вы написали: смерть могла наступить около полуночи.

— Я написал осторожнее: между полуночью и двумя часами. При осмотре на месте сузить промежуток было невозможно. Теперь я могу утверждать, что Ровинский умер не ранее часа ночи.

— Насколько позднее?

— Вероятнее всего, между часом десятью и часом сорока минутами. За пределы этого промежутка я не выйду, даже если начальство потребует назвать одну точную минуту.

— Почему вы изменили вывод?

Костров поправил очки.

— Я его не изменил, а уточнил. В кабинете было прохладно, камин погас, окна плотно закрыты. Температуру комнаты измерили лишь после нашего приезда, поэтому охлаждение тела само по себе даёт слишком широкий промежуток. Однако состояние мышц, трупные пятна, свёртывание крови и содержимое желудка указывают в одну сторону.

— Объясните без медицинских выражений.

— В восемь часов утра тело ещё сохраняло тепло в глубине, но мышцы шеи и нижней челюсти уже начали уплотняться. Пятна на спине частично менялись при надавливании. Кровь в ране и на ковре свернулась, однако края большого пятна ещё оставались влажными. При смерти в двадцать минут первого картина должна была быть иной, особенно в прохладной комнате.

— Насколько иной?

— Уплотнение мышц продвинулось бы дальше, а температура была бы ниже. Один признак можно объяснить особенностями организма. Четыре совпадающих признака — уже нет.

— Содержимое желудка что-нибудь добавляет?

— Добавляет, хотя я не люблю определять время по пищеварению. Покойный поел около половины одиннадцатого. Кухарка назвала блюда и время подачи, остатки сохранились. Степень переваривания соответствует двум с половиной или трём часам, но здесь возможна ошибка в обе стороны. Поэтому точность до минуты была бы шарлатанством.

— И всё же вы называете промежуток в полчаса.

— Потому что у нас есть ещё кровь.

Костров развернул схему кабинета. Красным карандашом на ней были обозначены кресло, письменный стол и пятна на ковре.

— Большая часть крови вытекла после того, как Ровинский упал на правый бок. Сначала она собралась у основания кресла, затем пошла по наклону пола. Я взял образцы из трёх мест. В ближнем кровь свернулась раньше, в дальнем — позже. При температуре кабинета и состоянии сгустков к моменту нашего приезда прошло приблизительно семь часов.

— Вы приехали в восемь двадцать пять.

— В восемь двадцать семь. Время записано в журнале больничного экипажа. Вычитайте семь часов и получите около половины второго.

— Это всё равно приблизительно.

— Разумеется. Если бы тело лежало у печи, я бы ошибся сильнее. Если бы окно было открыто, расчёт потерял бы смысл. Но комната почти не меняла температуры, а кровь никто не трогал. Поэтому я и говорю: не ранее часа, вероятнее всего между часом десятью и часом сорока.

— Мог он умереть ровно в двадцать минут первого?

Костров снял очки и посмотрел на Соболева.

— Для этого мне пришлось бы признать, что четыре независимых признака одновременно ввели меня в заблуждение. В медицине бывает и не такое, но заключение я пишу не для защиты заранее выбранной версии.

— Значит, часы лгут.

— Часы ничего не говорят. Говорит человек, который предлагает им верить.

Соболев перевёл взгляд на револьвер.

— Что показало исследование раны?

Костров встал.

— Пройдёмте. На схеме я не смогу объяснить направление канала достаточно ясно.

Тело Ровинского лежало на цинковом столе, накрытое до плеч. Лицо очистили от крови. Входная рана находилась справа, немного выше и позади уха.

Костров указал на неё тонкой стеклянной палочкой.