Тень на Невском

— Он кого-то шантажировал?

— Он называл это обеспечением безопасности.

— Кого?

— Чиновников, банкиров, двух бывших полицейских, одного врача и по меньшей мере трёх людей, чьи имена вы пока всё равно не сможете произнести вслух.

— Я способен произнести любое имя.

— Произнести — да. Внести в протокол — не всегда.

Соболев не притронулся к чаю.

— Вы назвали встречу не для обмена общими рассуждениями.

Крейн достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на стол.

— Узнаёте?

Это была фотографическая копия врачебного заключения. Документ датировался 1906 годом и относился к смерти инженера железнодорожного ведомства Ардатова. В тексте говорилось, что повреждения на теле могли возникнуть до падения с набережной и что в крови обнаружено вещество, вызывающее потерю сознания.

Соболев знал это дело по служебной сводке. Официальное заключение признавало смерть несчастным случаем: Ардатов якобы поскользнулся, упал в воду и захлебнулся.

— Откуда копия?

— Из архива Ровинского.

— Я спрашиваю, как она попала к вам.

— Ровинский передал.

— Подлинник?

— Существовал на момент изготовления копии.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

— Кто заверил соответствие?

— Никто.

Соболев вернул лист.

— Тогда это не доказательство.

— Вы даже не прочитали до конца.

— Я прочитал достаточно. Фотографическая копия неизвестного происхождения может быть точной, изменённой или полностью изготовленной. Пока я не найду подлинник, регистрационную запись или человека, составлявшего заключение, лист годится только как указание для проверки.

Крейн улыбнулся.

— Поэтому Ровинский и выбрал вас.

— Он меня не выбирал.

— На сгоревшем листе была ваша фамилия. В доме лежала папка производства 1899 года. Кто-то прислал вам полный протокол. Если это не выбор, то весьма настойчивое совпадение.

— Вы знаете о конверте в моей квартире.

— Теперь знаю.

— Откуда?

— Вы только что подтвердили.

Соболев посмотрел на него.

— Я сказал лишь, что мне прислали полный протокол.

— Чего я до этой минуты не утверждал.

Крейн с удовольствием откинулся в кресле.

— Значит, рассказ о вашей осторожности не преувеличен.

— А рассказ о вашей склонности собирать чужие слова вместо собственных тоже оказался точным.

— Собственные слова опаснее. От них труднее отказаться.

Соболев постучал пальцем по копии врачебного заключения.

— Этот документ можно проверить?

— Регистрационный номер подлинный. Заключение составлял доктор Черницкий. Он живёт на Васильевском острове и до сих пор уверен, что его окончательный текст подменили после передачи в ведомство.

— Почему он молчал три года?

— Потому что после первой жалобы ему напомнили о долгах брата и службе сына.

— Ровинский разговаривал с ним?

— Дважды.

— Вы присутствовали?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Я устроил первую встречу.

— Хорошо. Это уже проверяемая связь.

Крейн перестал улыбаться.

— Вы делите всё на пригодное и непригодное для протокола. Мир устроен сложнее.

— Преступник рассчитывает именно на это. Чем сложнее мир, тем легче спрятать ложь среди правды.

— А государственный чиновник рассчитывает на обратное: если бумага оформлена правильно, остальное можно не замечать.

— Мы пришли обсуждать Ровинского, а не мои недостатки.

— В данном деле это почти одно и то же.

Крейн поднял копию и развернул к свету.

— Ровинский собрал десятки подобных документов. Незаконные распоряжения, изменённые врачебные заключения, подменённые экспертизы, закрытые уголовные производства, списанные выплаты, исчезнувшие свидетельские показания. Он не искал одно большое преступление. Он собирал мелкие действия, которыми преступление превращали в законное решение.

— Где архив?

— Разделён.

— На сколько частей?

— По меньшей мере на три. То, что хранилось дома, было рабочим собранием: копии, выписки, письма, списки имён. Наиболее важные оригиналы он держал вне квартиры. Ещё один комплект предназначался для передачи после его смерти.

— Кому?

— Это зависит от того, какую часть вы имеете в виду.

— Начните с той, о которой написали на карточке.

Крейн взял чашку.

— Ровинский заключил договор специального хранения. Не обычная ячейка с ключом, как любят писать в дешёвых романах. Банк принимал запечатанный пакет и выдавал его при выполнении условий, указанных в договоре.

— Какой банк?

— Название мне неизвестно.

— Не верю.

— Ваше право.

— Вы знаете, что архив разделён, знаете вид договора и порядок выдачи, но не знаете банка?

— Я видел копию одного листа без реквизитов отделения. Ровинский не был настолько глуп, чтобы дать мне всё.

— Кто должен получить пакет?

— Его жена.

— Вера Сергеевна?

— Другой жены у него не было.

— Где она сейчас?

— Если бы знал, уже предложил бы вам адрес.

— Почему Ровинский доверил архив женщине, с которой жил раздельно?

— Он не доверял ей. Он использовал её.

— Каким образом?

— Пока Вера оставалась единственным лицом, способным получить пакет, люди, заинтересованные в бумагах, должны были сохранять ей жизнь и возможность действовать. По крайней мере, так рассуждал Ровинский.

— После его смерти это делает её мишенью.

— Сергей Алексеевич чаще думал о собственной безопасности, чем о чужой.

— Вера знала о договоре?

— Знала, что существует пакет. Условий могла не знать.

— Кто ещё?

Крейн помедлил.

— Громов.

— Камердинер?

— Он выполнял поручения Ровинского и носил бумаги. Не все слуги ограничиваются одеждой и кофе.

— Громов знал банк?

— Возможно.

— Вы говорили с ним?

— Один раз. Он не доверял мне.

— Разумный человек.

— Был.

Соболев не отреагировал на последнее слово.

— Кто ещё знал о хранилище?

— Посредник, оформлявший договор. Банковский управляющий или доверенный служащий. Вера. Ровинский. Возможно, человек, которому Сергей Алексеевич собирался продать часть архива.

— Бекетов?

— Бекетов хотел получить бумаги, но покупать их не любил.

— Откуда знаете?

— Ровинский жаловался, что ему предложили государственную защиту в обмен на добровольную передачу документов.

— Кто предложил?

— Человек Бекетова.

— Вельский?

— Имя не называлось.

— Вы видели письмо?

— Нет.

— Значит, это пересказ покойного.

— Да.

— Который мог повышать цену, выдумывая покупателей.

— Мог.

— Вы неожиданно легко согласились.

— Потому что в отличие от вас не обязан изображать каждую догадку доказанной истиной.

— Я как раз отказываюсь считать доказанными ваши слова.

Крейн поставил чашку.

— Вы изменились, Дмитрий Петрович. Десять лет назад вам хватило правильно оформленного протокола.

— Вы знали о деле 1899 года?

— Я служил там, где знали обо всём, что сначала объявляли государственной необходимостью, а потом прятали от государства.

— Видели подлинный протокол?

— Видел список изъятых приложений.

— Где?

— В архиве Ровинского.

— Значит, у него находился документ, которого нет в официальном деле.

— Или копия.

— Кто дал её Ровинскому?

— Не знаю.

— Вы помогали собирать архив?

— Иногда знакомил его с людьми. Иногда передавал сведения. Иногда удерживал от покупки откровенной фальшивки.

— За деньги?

— Деньги — самый понятный способ определить границы взаимных обязательств.

— Сколько он вам заплатил?

— Меньше, чем обещал.

— Это мотив.

— Для раздражения, не для убийства.

— Людей убивают и за меньшие суммы.

Крейн спокойно выдержал его взгляд.

— В ночь смерти Ровинского я находился в доме на Миллионной. Там было достаточно свидетелей.

— На официальном ужине?

— Нет. В карточном обществе, которое полиция наблюдает уже полгода. Если потребуете отчёт наружного наблюдения, получите подтверждение с точностью до четверти часа.

— Удобное алиби.

— В последнее время у всех удобные алиби. Возможно, это новая петербургская мода.

Соболев подумал о двадцати минутах первого.

— Кто стоит выше Бекетова?

Крейн не ответил.

— Вы несколько раз дали понять, что он исполняет чужую волю. Назовите человека.

— Я сказал только, что Бекетов редко действует ради собственной выгоды.

— Не уклоняйтесь.

— Вы знаете устройство власти не хуже меня. Товарищ министра может подписывать распоряжения, закрывать проверки и перемещать чиновников. Но есть люди, которым не требуется подписывать ничего. Их пожелание приходит вниз уже в виде готового понимания.

— Фамилия.

— Её пока нет в моих бумагах.

— В ваших словах она есть.

— Слово без документа вы сами отказались считать доказательством.

— Я не прошу доказательство. Я устанавливаю направление проверки.

— Направление может привести вас туда, откуда не возвращаются с прежней должностью.

— Вы беспокоитесь о моей службе?

— О своей. Люди, стоящие выше Бекетова, не любят, когда посредники становятся свидетелями.

— Значит, такой человек существует.

— Такие люди существуют всегда.

— Один из них связан с Ровинским.

Крейн провёл пальцем по краю блюдца.

— Сергей Алексеевич называл его хозяином чужих подписей.

— Что это означает?

— Он редко ставил собственную. Приказы передавали секретари, письма подписывали подчинённые, решения оформляли ведомства. Бекетов был одним из тех, кто придавал чужой воле законную форму.

— Имя.

— Не сегодня.

— Тогда зачем вы назначили встречу?

— Чтобы вы не приняли Бекетова за вершину и не остановились, когда докажете его участие.

— Его участие пока не доказано.

— Но часы уже работают на него.

Соболев не изменил выражения лица.

— Вы знаете, что они показывали.

— Весь город скоро узнает.

— Пока это не опубликовано.

— Значит, скоро опубликуют.

— Откуда вам известно о следе на циферблате?

Крейн чуть приподнял брови.

— О каком следе?

— Не пытайтесь сделать вид, что я сообщил вам лишнее. Вы сказали, что часы работают на Бекетова. Это можно понять только в том случае, если время на них совпадает с его алиби.

— Вельский слишком много говорил утром. Его люди уверены, что Бекетов был на ужине в момент смерти.

— С кем он говорил?

— Петербург — город с хорошим слухом.

— И с плохой памятью, когда требуется назвать источник.

— Источники живут дольше, если не превращать их в имена.

Соболев отодвинул от себя чашку.

— Вы сообщили мне достаточно, чтобы проверить доктора Черницкого, договор хранения и связь Громова с архивом. Остальное остаётся рассказом человека, заинтересованного в моём движении по определённой дороге.

— Вас не устраивает дорога?

— Меня интересует, почему вы стоите рядом и указываете направление.

— Потому что архив без следователя станет товаром. Со следователем у него есть шанс стать доказательством.

— Вы могли обратиться в полицию раньше.

— Полиция получила бы одну копию, проверила регистрационный номер, сделала запрос в ведомство и получила ответ, что подлинник отсутствует. После этого доктор Черницкий отказался бы от собственных слов, а Ровинского нашли бы мёртвым на неделю раньше.

— Удобное объяснение вашего молчания.

— Осторожное. Вы должны ценить такие объяснения после разговора с Бекетовым.

— Я ценю только проверяемые.

— Тогда проверьте копию.

— Проверю. И вас тоже.

Крейн улыбнулся без веселья.

— Если бы вы не собирались этого делать, встреча была бы напрасной.

Соболев встал.

— Копию я возьму под расписку.

— Нет.

— Вы пригласили меня и показали документ, относящийся к возможной подмене заключения.

— Я дал возможность переписать номер и фамилию врача. Сам лист останется у меня.

— Почему?

— Это единственный способ добиться второй встречи.

— Или сохранить возможность продать копию другому.

— Одно не исключает другого.

— Тогда я отмечу, что вы отказались добровольно передать материал.

— Отмечайте. Но если попробуете изъять, завтра о документе узнают три газеты и два иностранных корреспондента. Мне не хочется превращать старую смерть инженера в международную историю, однако ваши методы могут вынудить.

— Это угроза?

— Страховка.

— Ровинский тоже называл так шантаж.

— Поэтому мы понимали друг друга.

Соболев записал регистрационный номер и фамилию врача.

— Когда вы в последний раз видели Ровинского?

— Три дня назад.

— Где?

— В конторе на Галерной.

— Той самой, куда он звонил в десять сорок три вечером перед смертью?

Крейн на мгновение задержал взгляд.

— Вы уже проверили телефонные записи.

— Вы не ответили.

— Да, в той конторе.

— Кому она принадлежит?

— Номинально — поверенному по торговым делам Гольдбергу. Фактически Ровинский пользовался задней комнатой для встреч.

— О чём вы говорили три дня назад?

— Он хотел узнать, можно ли быстро сделать несколько заверенных копий.

— Каких документов?

— Не показал.

— Для кого?

— Сказал, что готовит последнюю страховку.

— Упоминал Веру?

— Спросил, связывалась ли она со мной.

— Связывалась?

— За неделю до его смерти. Хотела узнать, существует ли отдельный пакет, который муж может получить без её участия.

— Что вы ответили?

— Что не знаю.

— Это было правдой?

— Наполовину. Я знал о пакете, но не знал условий получения.

— Вера опасалась, что Ровинский оставит её без доступа?

— Вера Сергеевна опасалась многого. Бедности — меньше всего.

— Чего больше?

— Что архив исчезнет раньше, чем она успеет им воспользоваться.

— Для чего?

— Спросите у неё.

— Сначала нужно найти.

— Она найдёт вас сама.

— Почему вы уверены?

— Потому что после смерти мужа только вы можете помешать Бекетову забрать бумаги. А Вера умеет приходить к людям, когда они становятся полезны.

Соболев надел перчатки.

— Вы слишком хорошо знаете её намерения.

— Я хорошо знаю людей, которых связывает общий страх.

— Чего боитесь вы?

— Что Ровинский оставил после себя не архив, а несколько приманок, и каждый из нас уже выбрал свою.

Соболев задержался у выхода.

— Кто прислал копию протокола в мою квартиру?

Крейн не удивился.

— Если бы знал, предложил бы более высокую цену, чем вы.

— Отметку «00:20» сделали красным карандашом.

— Красный цвет любят редакторы, цензоры и люди, которым важно, чтобы их заметили.

— У вас в кармане красный карандаш.

Крейн достал его и положил рядом с копией врачебного заключения.

— Возьмите. Проверите дерево, грифель, фабричную метку. Потом обнаружите, что такие карандаши продаются в любой писчебумажной лавке.

— Вы могли выбрать его именно поэтому.

— Мог. А мог специально показать, чтобы вы потратили время.

— В таком случае вы слишком стараетесь казаться человеком, способным на всё.

— Это безопаснее, чем казаться безвредным.

Соболев вышел.

Гордеев ждал в экипаже через два дома. Увидев Соболева, он открыл дверцу.

— Разговор оказался полезным?

— Крейн показал копию подменённого врачебного заключения, сообщил об архиве Ровинского и специальном банковском хранении.

— Назвал банк?

— Нет.

— Получателя?

— Веру.

— Значит, нужно разыскать вдову раньше людей Бекетова.

— Люди Бекетова, вероятно, ищут её со вчерашней ночи.

— А Крейн?

— Уверяет, что не знает адреса.

— Вы верите?

— Верю, что он хочет, чтобы мы нашли Веру. Это не то же самое.

Гордеев постучал по крыше, и экипаж тронулся.

— Что за заключение?

Соболев рассказал об инженере Ардатове и докторе Черницком.

— Вы взяли копию?

— Крейн отказался отдать.

— Тогда я могу получить разрешение на обыск.

— И к утру содержание листа окажется в газетах. Он заранее приготовил защиту.

— Вы позволили ему диктовать условия?

— Я получил номер документа и имя врача. Этого достаточно для первой проверки. Если Черницкий подтвердит подмену, копия станет нужна. Если не подтвердит, обыск только предупредит Крейна.

— Он связан с убийством?

— У него есть мотив, доступ к сведениям и знание об архиве. Алиби обещает подтвердить отчётом полицейского наблюдения.

— Отчётом?

— В ночь убийства он находился в карточном обществе, за которым следила полиция.

Гордеев тихо присвистнул.

— Разумный человек выбирает место для алиби.

— Или пользуется тем, которое у него оказалось.

— Вы никогда не позволяете хорошему подозрению спокойно пожить хотя бы час.

— Крейн именно этого и добивается. Он дал достаточно правды, чтобы мы приняли предложенную им версию, и оставил достаточно пробелов, чтобы пришлось вернуться.

— Какую версию?

— Ровинский собирал архив против высокопоставленных чиновников. Бекетов пытался забрать бумаги, а над Бекетовым стоит человек, не ставящий собственных подписей. Вера должна получить банковский пакет. Крейн всего лишь помогает правде не исчезнуть.

— Красиво.

— Слишком последовательно для разговора, который будто бы возник из желания помочь.

— Думаете, он заранее подготовил ваши выводы?

— Он заранее подготовил не только встречу.

Соболев достал из кармана карточку Крейна.

— Послание доставили через полицейскую часть, чтобы оно попало в протокол. Крейн хотел, чтобы его приглашение стало официальным фактом.

— Зачем?

— Возможно, создаёт собственное алиби. Если с ним что-нибудь случится, полиция будет знать, о чём он собирался говорить.

— Или хочет, чтобы Бекетов узнал о встрече.

— Именно.

В полицейской части их ожидали два сообщения.

Первое пришло от врача Черницкого. Он соглашался принять Соболева на следующий день, но просил не направлять официальный вызов в больницу.

Второе касалось Крейна. Наружное наблюдение подтвердило: в ночь смерти Ровинского он вошёл в карточное общество на Миллионной около одиннадцати и оставался там до трёх часов десяти. Его видели агенты полиции, швейцар и несколько посетителей.

— От дома Ровинского до Миллионной можно доехать быстро, — сказал Гордеев. — Но в двадцать минут первого он находился в обществе?

— В половине первого агент видел его за карточным столом. Для убийства Ровинского это неудобно. Для передачи распоряжения другому человеку — не мешает.

— Значит, Крейн остаётся подозреваемым?

— Не в том, что лично стрелял. В том, что управляет движением сведений и людей.

В кабинет вошёл писарь с газетой.

— Андрей Павлович, вечерний выпуск. Там о Ровинском.

Гордеев взял номер. Заметка находилась на второй полосе под заголовком:

«Загадочная смерть на Сергиевской».

Он начал читать вслух:

— «Как стало известно редакции, известный присяжный поверенный Сергей Алексеевич Ровинский найден мёртвым в своём кабинете. Первоначальная версия самоубийства вызывает сомнения. В доме обнаружены следы поспешного уничтожения бумаг, способных вызвать широкий общественный интерес…»

Гордеев опустил газету.

— О сожжённых бумагах в официальном сообщении не было ни слова.

— Читайте дальше.

— «По сведениям нашего источника, из письменного стола покойного исчез отдельный выдвижной ящик, где могли храниться документы о закрытых административных и уголовных производствах».

Пристав посмотрел на Соболева.

— Про ящик знали мы, врач, фотограф, прислуга и люди Бекетова.

— И тот, кто видел стол до убийства или после него.

Гордеев продолжил:

— «Особое внимание привлекает смерть камердинера Павла Громова, произошедшая той же ночью. Полиция пока рассматривает падение как несчастный случай, однако не исключено, что Громов располагал сведениями о последних посетителях хозяина».

— О пуговице?

— Не написано.

— Значит, источник дозировал сведения.

— Здесь ещё один абзац. — Гордеев приблизил газету к лампе. — «Ожидается, что в ближайшее время вдова покойного, Вера Сергеевна Ровинская, предъявит банковскую квитанцию, подтверждающую существование особого вклада или хранения, связанного с бумагами мужа».

Несколько секунд они молча смотрели на текст.

— Крейн сообщил вам о банке два часа назад, — сказал Гордеев.

— Номер вышел раньше.

— Но в продажу поступил только сейчас.

— Чтобы заметку успели набрать, вычитать и поставить в полосу, сведения передали редакции до нашей встречи.

Гордеев перечитал абзац.

— Вера ещё не приходила к вам?

— Нет.

— В полицию?

— Нет.

— Тогда откуда газета знает, что именно она предъявит квитанцию?

— От человека, который знает её следующий шаг.

— Крейн?

— Вероятнее всего. Но важно не только имя источника. Он заранее сообщил мне об архиве, заранее передал те же сведения газете и теперь ждёт, чтобы вдова подтвердила его слова.

— Зачем?

— Чтобы банковское хранение перестало быть тайной. После публикации его нельзя будет тихо забрать или уничтожить, не вызвав вопросов.

— Выходит, Крейн защищает архив?

— Или повышает его цену.

Соболев взял газету.

Деталь исчезнувшего ящика не могла появиться из общих слухов. Утром её зафиксировали при осмотре, но в сводку не внесли. Вельский видел пустое место у стола. Люди Бекетова могли получить его доклад. Крейн мог узнать через полицейского, фотографа, прислугу или самого Вельского. Возможностей было достаточно.

Однако предсказание о банковской квитанции меняло положение.

Крейн не просто рассказывал о событиях. Он заранее размещал сведения там, где они должны были сработать: приглашение — в полицейской части, копию — перед Соболевым, банковскую линию — в газете.

Он создавал не версию прошлого.

Он готовил следующий ход.

Соболев дочитал последнюю строку заметки:

«По имеющимся сведениям, Вера Сергеевна намерена обратиться к представителю особой канцелярии до конца завтрашнего дня».

Он медленно сложил газету.

— Теперь мы знаем, почему Крейн был уверен, что Вера найдёт меня сама.

— Он договорился с ней?

— Или хочет, чтобы я так подумал.

— Что будем делать?

Соболев посмотрел на часы.

— Ничего.

Гордеев удивился:

— Совсем?

— Крейн назначил Вере мой следующий шаг, не спросив меня. Если мы бросимся искать её по газетной подсказке, он получит именно то движение, которое подготовил.

— А если люди Бекетова найдут её первыми?

— Продолжайте обычный розыск и наблюдайте за банками, связанными с Ровинским. Без шума. Я буду ждать.

— Вы уверены, что она придёт?