Тень на Невском

— Речь действительно началась вовремя?

— Да. Оркестр закончил вальс, распорядитель поднял руку, и Алексей Николаевич встал.

— Сколько продолжалась?

— Минут десять. Возможно, двенадцать.

— Он оставался в зале до речи?

— Я видел его за столом незадолго до полуночи и потом, когда подали горячее.

— Отлучался?

— Гости выходили в курительную комнату, пользовались телефоном, разговаривали в коридоре. Я не могу следить за каждым.

— В двенадцать восемь минут из гостиницы звонили в дом Ровинского. Кто мог заказать разговор?

Метрдотель позвал ночного телефониста. Тот просмотрел свою книгу.

— Звонок оплатил господин Вельский, — сказал он. — Соединение заказал из служебной комнаты. Разговор длился сорок секунд.

— Кто говорил?

— Трубку взял сам господин Вельский. Но рядом находился ещё один человек.

— Кто?

Телефонист задумался.

— Кажется, Алексей Николаевич. Я не могу утверждать. Он стоял у окна, а потом вошёл в кабину после разговора.

— Бекетов говорил с Ровинским?

— Не слышал. Кабина закрывается. В книге записан только плательщик.

— Вельский вернулся в зал?

— Да.

— А Бекетов?

— Тоже. К речи он был на месте.

Соболев попросил список гостей.

В нём значились сорок три человека. Среди них были чиновники, промышленники, два депутата городской думы, представители банков и иностранной торговой миссии. В двадцать минут первого Бекетов действительно стоял перед ними и произносил речь. Его видели десятки людей, а время было закреплено программой вечера, записью метрдотеля и работой оркестра.

Слишком много свидетелей для случайного алиби.

Соболев прошёл в телефонную комнату. Небольшая кабина стояла возле служебного коридора. Отсюда можно было позвонить Ровинскому, вернуться в зал и через двенадцать минут подняться для речи.

Если в двенадцать восемь с Ровинским говорил Вельский, Бекетов мог находиться рядом. Если разговор длился сорок секунд, в нём едва ли обсуждали сложное дело. Скорее передали короткое требование, получили отказ или убедились, что Ровинский дома.

В двадцать минут первого Бекетов появился перед гостями.

Карманные часы Ровинского остановились на том же времени.

Совпадение было слишком точным.

Соболев вернулся к метрдотелю.

— Текст речи сохранился?

— В типографии печатали несколько экземпляров для иностранных гостей. Один, вероятно, остался.

Ему принесли тонкую брошюру. На первой странице стояло: «Начало речи — 12 часов 20 минут».

— Кто составлял программу?

— Канцелярия Бекетова прислала её днём.

— Значит, время его выступления было известно заранее.

— Разумеется. Такие ужины нельзя проводить без расписания.

Соболев взял заверенные копии списка гостей, листа подачи блюд и телефонной записи.

Теперь ранний проект ведомственного распоряжения выглядел иначе.

Бекетов не мог находиться в кабинете Ровинского в двадцать минут первого. В это время его видели десятки людей. Следовательно, если часы показывали настоящее время, он не был непосредственным убийцей. Но если стрелки перевели после смерти, выбор двадцати минут первого защищал именно его.

Можно было подобрать любой час: полночь, половину первого, без четверти час. Убийца остановил часы на отметке, подтверждённой не одним слугой и не случайным извозчиком, а официальным ужином с программой и списком гостей.

Ложное время не просто скрывало настоящее.

Оно создавало Бекетову публичное алиби.

На улице начался дождь со снегом. Соболев отказался от экипажа и несколько кварталов прошёл пешком. Ему нужно было отделить факты от впечатления.

Факт первый: Бекетов в половине четвёртого распорядился подготовить условный проект на случай сообщения о самоубийстве Ровинского.

Факт второй: источник Бекетова не назван.

Факт третий: ночью секретарь звонил Ровинскому, но, не получив ответа, не попытался вызвать полицию.

Факт четвёртый: в двенадцать восемь из «Европейской» Ровинскому звонил Вельский; рядом мог находиться Бекетов.

Факт пятый: в двадцать минут первого Бекетов произносил речь перед десятками свидетелей.

Факт шестой: часы на теле Ровинского показывали то же время и имели след, похожий на повреждение при переводе стрелок.

Эти факты не доказывали, что Бекетов убил Ровинского. Напротив, официальное время смерти исключало его присутствие на месте.

Но оно исключало слишком уверенно.

Управляющий Особой канцелярией принял Соболева ближе к пяти. Выслушав доклад, он долго перелистывал копии и остановился на журнале исходящих бумаг.

— Вы считаете ночное распоряжение частью подготовки убийства?

— Пока нет.

— Утром вы говорили иначе.

— Утром я видел только время регистрации. Теперь знаю формулировку проекта и порядок подписи. Бекетов оставил себе законное объяснение: сведения о возможном самоубийстве и условный документ, подписанный после полицейского донесения.

— Значит, нарушение отсутствует?

— Формальное — возможно. Но он заранее ожидал определённого результата и приготовил механизм, который должен был признать этот результат достаточным.

— Выражайтесь проще, Дмитрий Петрович.

— Бекетов не приказал закрыть дело до смерти Ровинского. Он создал бумагу, по которой дело можно было закрыть сразу после признания самоубийства. А его чиновник прибыл на место и попытался добиться именно такого признания.

Управляющий постучал пальцем по столу.

— Этого мало для обвинения.

— Для обвинения — мало. Для продолжения проверки — достаточно.

— А часы?

— Если мастер подтвердит, что их переводили, ложное время будет работать в пользу Бекетова. В двадцать минут первого он находился в «Европейской».

— Возможно, убийца намеренно подозревает его.

— Возможно.

— Возможно, Ровинский сам остановил часы.

— Возможно.

— Вы не очень продвинулись.

— Я исключил одну ошибку. Проект в четыре десять не является подписью под смертью до её обнаружения. Окончательная подпись поставлена после донесения. Если бы я продолжил утверждать обратное, Бекетов уничтожил бы всё расследование одной страницей журнала.

Управляющий посмотрел на него внимательнее.

— Вы впервые за день говорите как человек, который не хочет поймать Бекетова любой ценой.

— Я хочу установить, чего именно он ждал ночью.

— Вы понимаете, насколько это опасный вопрос?

— Он напомнил мне о деле 1899 года.

— Прямо?

— Достаточно прямо. Бекетов знает содержание сокращённого протокола и считает мою подпись доказательством покорности.

— Она действительно там стоит.

— Я не отрицаю.

— Тогда будьте готовы, что её предъявят раньше, чем вы найдёте недостающие листы.

Соболев убрал копии в папку.

— Мне нужны полномочия проверить архив производства 1899 года.

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что исчезновение старых документов ещё не доказано. Вы нашли пустую папку в доме человека, торговавшего копиями. Это не основание вскрывать закрытый архив.

— Тогда кто-то другой вскроет его раньше меня.

— Возможно. Но если я подпишу распоряжение сейчас, Бекетов узнает через час, что вы ищете.

— Он уже знает.

— Знать ваше намерение и увидеть официальный запрос — разные вещи. Пока продолжайте нынешнюю проверку. Найдите источник сведений Бекетова, установите путь Громова и дождитесь заключения по часам.

— За это время старое дело могут очистить.

— Если его начали очищать десять лет назад, один день уже ничего не изменит.

Соболев поднялся.

— Иногда последний оставшийся лист исчезает именно в тот день, когда следователь решает подождать.

— Вы говорите о деле или о себе?

— В данном случае разница становится всё меньше.

Домой он вернулся после девяти.

В прихожей пахло горячим хлебом и табаком Алексея Степановича. На вешалке висело пальто Соболева, которое он утром сменил на более тёплое, на столике лежали почта и свежая вечерняя газета.

Алексей Степанович вышел из столовой.

— Я уже решил, что вы останетесь ночевать в канцелярии.

— Там неудобные кресла.

— Значит, только это спасло вас от подобной глупости. Ужин ещё тёплый. Сегодня я не стану спрашивать, будете ли вы есть. Я просто поставлю тарелку и прослежу.

— Вы всё больше напоминаете пристава.

— Пристав хотя бы имеет право отдавать распоряжения. Мне приходится полагаться на здравый смысл, а с вами это ненадёжный инструмент.

Соболев снял мокрое пальто.

— Кто-нибудь приходил?

— Днём заходил посыльный из канцелярии, принёс подтверждение ваших полномочий. Потом был часовщик: вы вчера просили забрать настенные часы из спальни. Больше никого.

— Часовщик входил в кабинет?

— Нет. Часы я вынес заранее. Что случилось?

Соболев посмотрел в сторону своего кабинета.

— Ничего. Почему вы спрашиваете?

— Потому что вы перестали снимать перчатки и смотрите на коридор так, будто там кто-то спрятался.

— Утомительный день.

— Тогда сначала еда. Утомлённый человек принимает тревогу за наблюдательность.

За ужином Соболев почти не говорил. Алексей Степанович не расспрашивал его о покойниках и документах. Он рассказал, что в соседнем доме лопнула водопроводная труба, что дворник снова поссорился с угольщиком и что булочник на углу поднял цену, уверяя, будто виновата плохая мука.

Эти мелочи возвращали миру нормальный размер. В ведомственных кабинетах каждый лист казался способным изменить судьбу государства. За домашним столом выяснялось, что государство по-прежнему зависело от хлеба, горячей воды и людей, которые не забывали вовремя принести уголь.

Когда ужин закончился, Соболев прошёл в кабинет.

На первый взгляд всё оставалось как утром. Раскрытые часы лежали на зелёном сукне. Отвёртка находилась рядом. Книги стояли в прежнем порядке. Окно было закрыто.

На письменном столе, поверх чистого листа промокательной бумаги, лежал серый конверт.

Соболев остановился.

— Алексей Степанович.

Тот появился почти сразу.

— Этот конверт вы положили?

— Нет. Утром его не было.

— Посыльный оставлял что-нибудь, кроме служебной записки?

— Записку он передал мне в прихожей. Я положил её на столик, не сюда.

— Часовщик?

— В кабинет не входил.

— Вы сами заходили после моего отъезда?

— Дважды. Около полудня закрыл форточку. Потом принёс почту. Конверта не видел.

Соболев не прикоснулся к нему.

— В квартире кто-нибудь ещё был?

— Кухарка до пяти. Горничная приходила убирать спальню и столовую. Обе служат давно.

— Кабинет запирали?

— Утром вы оставили его открытым.

— Значит, войти мог любой человек, которого впустили в квартиру.

Алексей Степанович посмотрел на конверт.

— Или тот, кого не впускали.

— Замок в прихожей цел?

— Проверю.

— Ничего не трогайте до моего осмотра.

Соболев подошёл к столу сбоку. На конверте не было марки, печати или имени адресата. Бумага дешёвая, продававшаяся в десятках лавок. Клапан не заклеен.

Он надел тонкие рабочие перчатки, взял конверт за угол и осторожно вытряхнул содержимое.

На стол легли два сложенных листа.

Первый оказался фотографической копией протокола 1899 года. Соболев узнал заголовок, номер производства и собственную подпись внизу последней страницы.

Но копия была полной.

В ней сохранялись строки, которых не было в официальном экземпляре: показания свидетеля, имя чиновника, передавшего устное распоряжение, и отметка об изъятии трёх приложений.

Соболев медленно развернул второй лист.

На нём была напечатана одна фраза:

«Вы уже однажды выбрали порядок. Не заставляйте других напоминать вам почему».

Ни подписи, ни даты.

Только внизу, под строкой, кто-то поставил красным карандашом время:

«00:20».

Глава III. Крейн

«В доме покойного обнаружены следы уничтожения бумаг, способных вызвать широкий общественный интерес».

Из вечерней газетной хроники

Серый конверт пролежал на столе до полуночи.

Соболев не убирал его в сейф и не позволял Алексею Степановичу касаться ни бумаги, ни письменного стола. Он осмотрел замок входной двери, окна, коридор и кабинет, затем вызвал пристава Гордеева. Тот приехал вместе с писарем и городовым, недовольный не поздним часом, а тем, что неизвестный человек сумел войти в квартиру следователя по особым поручениям.

— В прихожей следов нет, замок не повреждён, прислуга ничего подозрительного не заметила, — сказал Гордеев, закончив осмотр. — Остаётся предположить, что конверт принёс кто-то из тех, кого здесь привыкли видеть.

— Или тот, кого приняли за привычного посетителя.

— Часовщик?

— Алексей Степанович утверждает, что часовщик в кабинет не входил.

— Посыльный из канцелярии?

— Передал бумагу в прихожей.

— Горничная?

— Служит здесь несколько лет. Если решила напугать меня старым протоколом, она слишком долго скрывала знакомство с государственными архивами.

Гордеев посмотрел на Алексея Степановича, стоявшего у окна.

— Вы уверены, что днём не отлучались?

— Выходил на четверть часа к булочнику, — ответил тот. — Кухарка оставалась в квартире. Потом она ушла, а горничная закончила уборку около шести.

— Значит, кабинет некоторое время был без присмотра.

— Кабинет в собственном доме обычно и не требуется охранять.

— С сегодняшнего дня потребуется, — заметил Гордеев.

Соболев осторожно разложил на чистой бумаге содержимое конверта. Полная копия протокола 1899 года выглядела старой. На сгибах появились потёртости, в левом верхнем углу проступило пятно от ржавой скрепки. Фотографическим способом её изготовили недавно, но снимали документ, который много лет хранился сложенным.

— Подлинник мог сохраниться, — сказал Гордеев.

— Могла сохраниться и старая копия.

— В официальном деле этих строк нет?

— Когда я видел его последний раз, уже не было.

— Что именно изъяли?

Соболев прочитал сохранившийся абзац:

— Показания курьера о передаче устного распоряжения. Имя чиновника, получившего пакет. Перечень трёх приложений — записки, врачебного заключения и копии расходной ведомости.

— Кто распорядился убрать их?

— В протоколе этого не сказано.

— Но вы подписали сокращённую версию.

— Подписал.

Гордеев ждал продолжения. Соболев не стал оправдываться.

— Кто знал, что вы увидели этот документ? — спросил пристав.

— Бекетов напомнил о моей подписи. Управляющий канцелярией знает, что я собирался запросить старое дело. В ведомственной регистрационной части слышали наш разговор. Кроме того, в кабинете Ровинского нашли пустую папку с номером производства.

— Половина Петербурга к вечеру могла догадаться, что вы заинтересуетесь 1899 годом.

— Но не могла изготовить полную копию протокола.

— Вы считаете, её прислал Бекетов?

— Если бы он хотел заставить меня отступить, ему незачем было показывать строки, доказывающие, что официальный экземпляр сокращён. Такая копия опасна прежде всего для людей, которые уничтожили приложения.

— Тогда это не угроза, а помощь.

Соболев указал на напечатанную фразу:

«Вы уже однажды выбрали порядок. Не заставляйте других напоминать вам почему».

— Помощь не требует повторить прежний выбор.

— Возможно, один человек прислал копию, а другой добавил записку.

— Возможно. Но конверт один, и пока разумнее считать его единым посланием.

Гордеев наклонился к красной отметке «00:20».

— Время на часах Ровинского. Отправитель знает о нём.

— К утру его знали полиция, врач, Вельский, Бекетов и прислуга.

— И убийца.

— Если часы переводил он.

— После разговора с Бекетовым вы всё ещё сомневаетесь?

— Я сомневаюсь в каждом выводе, который слишком быстро делает удобным следующего подозреваемого.

Гордеев выпрямился.

— На вашем месте я бы усилил охрану.

— Если человек хотел меня убить, он выбрал странный способ. Оставил бумагу и ушёл.

— Зато показал, что может войти в квартиру.

— Это важнее угрозы.

Алексей Степанович от окна произнёс:

— Он показал не только это. Он заранее знал, где Дмитрий Петрович положит полученные бумаги.

Соболев посмотрел на него.

— Объясните.

— Конверт находился в кабинете, а не в прихожей. Если его принёс обычный посыльный, он не мог быть уверен, что бумага дойдёт до вашего стола. Значит, человек либо вошёл сам, либо договорился с тем, кто имел доступ в комнаты.

Гордеев кивнул:

— Проверю горничную, кухарку, посыльного и часовщика.

— Без задержаний и громких допросов, — предупредил Соболев. — Если кто-то из них помог передать конверт, он мог не знать содержимого.

— Вы опасаетесь спугнуть отправителя?

— Я хочу понять, почему он не воспользовался обычной почтой. Ему требовалось, чтобы мы заметили сам факт проникновения.

Копию, записку и конверт описали, поместили в отдельные пакеты и опечатали. Гордеев уехал около часа ночи. Алексей Степанович принёс Соболеву свежий чай и сел напротив.

— В этот раз вы хотя бы не можете сказать, что дело не касается вас лично.

— Оно касалось меня лично ещё до появления конверта.

— Потому что на обгоревшем листе была ваша фамилия?

— Потому что десять лет назад я позволил чужому решению стать своим.

— Вы не хотите рассказать, что произошло?

Соболев посмотрел на тёмное окно.

— Пока не знаю, сколько из того, что помню, действительно произошло, а сколько я позднее придумал, чтобы с этим жить.

— Странный ответ для человека, привыкшего требовать точности от других.

— Именно поэтому я не хочу заменять факты исповедью.

Алексей Степанович не стал настаивать.

— Тогда скажите только одно. Протокол, который вам принесли, настоящий?

— Подпись моя. Формулировки совпадают. Изъятые строки я помню.

— Значит, настоящий.

— Значит, копия сделана с документа, существовавшего до сокращения. Подлинность самой копии ещё нужно проверить.

— Когда речь идёт о других, вы различаете вещь и доказательство. Когда о себе — используете это различие как щит.

Соболев невесело усмехнулся.

— Сегодня вы второй человек, который считает, что хорошо понимает мой прежний выбор.

— Я не понимаю его. Поэтому и не напоминаю, каким он был.

Алексей Степанович ушёл, оставив чай.

Соболев снова взглянул на пустое место, где лежал конверт. Красная надпись «00:20» не была ни доказательством, ни объяснением. Она соединяла старый протокол с карманными часами Ровинского и делала это слишком нарочито.

Кто-то строил для него дорогу.

Оставалось решить, следует ли идти по ней или искать человека, который расставляет указатели.

Утром Гордеев сообщил, что ночная проверка дала мало.

Посыльный Особой канцелярии подтвердил: он передал служебный конверт Алексею Степановичу и не проходил дальше прихожей. Часовщик забрал настенные часы и ушёл. Горничная убирала спальню и столовую, в кабинет не заходила. Кухарка отлучалась на рынок, но до её возвращения квартира некоторое время оставалась под присмотром дворника, пришедшего проверить трубу отопления.

— Дворник? — переспросил Соболев.

— Ваш постоянный. Служит в доме шесть лет. Утверждает, что в кабинет не входил.

— Кто сообщил о трубе?

— Горничная пожаловалась, что батарея в столовой холодная.

— Она действительно была холодной?

— Да.

— Значит, предлог не выдуман.

— Человек мог передать конверт любому из них, попросив положить на стол. Но все отрицают.

— Тогда пока оставьте их в покое.

— Есть ещё новость. В конверте не нашли ничего, что указывало бы на отправителя. Бумага продаётся повсюду. Машинка обычная, лента изношенная. Красный карандаш тоже самый простой.

— Я и не ожидал визитной карточки.

— Зато вам оставили настоящую.

— Какую?

— Около девяти в часть пришёл мальчишка. Передал пакет на ваше имя и сказал, что господин велел доставить через полицию, чтобы послание не потерялось.

— На этот раз отправитель решил быть осторожнее?

— На этот раз подписался.

Гордеев протянул небольшой конверт. Внутри лежала карточка:

«Лев Маркович Крейн».

На обороте было написано:

«Сегодня, два часа. Отдельный кабинет ресторана у Английской набережной. Вы ищете архив Ровинского. Я знаю, почему он собирал его и кто должен был получить бумаги после его смерти».

Ниже следовал адрес.

— Вы знаете Крейна? — спросил Гордеев.

— Знаю о нём.

— Это не одно и то же.

— С Крейном никто не бывает знаком в обычном смысле. Несколько лет он служил в Особом отделе, потом исчез из официальных списков. Одни говорили, что его уволили за торговлю сведениями, другие — что он продолжает работать, только без жалованья и мундира.

— Чем занимается сейчас?

— Тем же, чем раньше. Выясняет, что люди хотят скрыть, а затем решает, кому выгоднее это сообщить.

— Ему можно доверять?

— Вопрос поставлен неверно. Крейну можно верить только в том, что он не делает ничего бескорыстно.

— Возьмёте людей?

— Наружное наблюдение. В кабинет войду один.

— Он может быть причастен к смерти.

— Поэтому и назначает встречу в людном месте, где сможет убедить меня в обратном.

Гордеев убрал карточку в протокол.

— А если он не придёт?

— Значит, ему было важно, чтобы я пришёл.

К двум часам мокрый снег сменился холодным дождём. Ресторан занимал первый этаж старого дома неподалёку от Английской набережной. В общем зале сидели несколько чиновников, пожилой купец и двое иностранцев. Отдельные кабинеты располагались за узким коридором.

Крейн ждал за столом, накрытым на двоих. Перед ним стояли чайник, две чашки и нетронутая тарелка с холодной закуской.

Он был ниже, чем помнил Соболев, худощав, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами. Волосы почти полностью поседели, хотя ему едва исполнилось пятьдесят. Одет он был скромно, но добротно.

— Дмитрий Петрович, — произнёс Крейн. — Благодарю, что пришли без формы и без шума.

— Формы я не ношу. Шум оставил в коридоре.

Крейн посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Пристав Гордеев поставил двух людей у входа и ещё одного во дворе. Он осторожнее, чем о нём говорят.

— Вы пригласили следователя, связанного с двумя смертями. Было бы обидно, если бы полиция проявила небрежность.

— Вы уже называете себя следователем по этому делу?

— Я этого не говорил.

— Но думаете.

Соболев снял перчатки и сел.

— Вы обещали рассказать об архиве Ровинского.

— Сначала чай.

— Если чай важнее двух покойников, я ошибся адресом.

Крейн налил ему чашку.

— Чай важен потому, что разговор будет длиннее, чем вы предполагаете. Кроме того, люди, которые сразу переходят к делу, обычно хотят скрыть, что встреча была подготовлена заранее.

— Она была подготовлена заранее?

— Разумеется. Я ждал, когда Ровинский либо заговорит, либо умрёт.

— Вы ожидали его смерти?

— В последние месяцы её ожидали многие. Различались только причины.

— Какие были у вас?

— Ровинский перестал понимать разницу между страховкой и угрозой. Пока человек собирает документы, чтобы защититься, он опасен ограниченному кругу. Когда начинает назначать цену, круг быстро расширяется.