Тень на Невском
— Видите? — спросил Соболев.
Гордеев наклонился.
— Царапина?
— След от минутной стрелки. Она была прижата к циферблату и прошла по нему, когда стрелки переводили. При обычном ходе такого быть не должно.
— Но часы могли повредиться раньше.
— Могли. Поэтому их осмотрит мастер. Пока запишем только состояние.
Он перевернул часы. Заводная головка была слегка влажной, хотя корпус успел согреться в комнате.
— Кто-нибудь брал их утром?
— Ночной чиновник из Департамента полиции, — ответил Гордеев. — Он посмотрел время и вернул часы в карман.
— Голыми руками?
— Вероятно.
— Его фамилия есть в протоколе?
— Пётр Аркадьевич Вельский.
— Попросите его не покидать город до разговора со мной.
Пристав невесело усмехнулся.
— Чиновник Департамента вряд ли сочтёт мою просьбу обязательной.
— Тогда передайте, что просьба исходит от Особой канцелярии. Обычно это улучшает слух.
Часы положили в отдельную коробку и опечатали.
Соболев выпрямился. Взгляд его остановился на камине. Огонь давно погас. Среди золы лежали обугленные края нескольких листов. Один лист сгорел почти полностью, другой почернел только по краям, словно его бросили в слабое пламя и не убедились, что огонь сделал своё дело.
— Запах гари почувствовала горничная?
— Да.
— Камин топили вечером?
Гордеев заглянул в свои записи.
— По словам прислуги, дрова положили около десяти. К полуночи огонь должен был почти погаснуть.
— Значит, бумаги жгли позднее, когда пламя уже ослабло. Или человек, бросивший их, торопился.
Он подошёл ближе, не касаясь золы. На уцелевшем фрагменте проступали машинописные строки. Верхняя часть исчезла. Внизу сохранились несколько цифр, обрывок фамилии и красная карандашная черта.
Фотография, присланная Соболеву, была сделана именно здесь.
— Это то, ради чего вызвали меня?
— Не только, — сказал Гордеев. — Под обгоревшим листом нашли картонную папку. На корешке стоял номер 47/1899. Папка пустая.
— Где она?
— В соседней комнате, под охраной. Я не позволил чиновнику Департамента её забрать.
— Он требовал?
— Сначала назвал просьбой. Потом показал распоряжение о прекращении проверки и заявил, что государственные бумаги должны быть немедленно переданы ему.
— Почему вы отказали?
Гордеев посмотрел на мёртвого Ровинского.
— Потому что распоряжение оказалось слишком быстрым. А быстрые бумаги иногда опаснее медленных людей.
— Покажите его.
Они вышли в малую гостиную, где писарь разложил протоколы. На отдельном столе лежала пустая серая папка с выцветшим номером. Соболев узнал тип картона и старый шифр канцелярии. Такие папки использовались десять лет назад для материалов особой важности. На внутренней стороне обложки сохранялся прямоугольный след от наклеенного перечня документов, но сам перечень был сорван.
Гордеев достал из кожаной папки официальный лист.
— Бумагу доставили около восьми. Подписано Алексеем Николаевичем Бекетовым, товарищем министра внутренних дел.
Соболев взял лист за свободный край.
Текст предписывал, «при отсутствии очевидных признаков преступного умысла и при подтверждении добровольного характера смерти присяжного поверенного С. А. Ровинского, дальнейшую проверку прекратить, бумаги служебного характера изъять и передать уполномоченному представителю Департамента полиции».
— Это не распоряжение о прекращении, — сказал Соболев. — Это условное предписание. Оно вступает в силу, только если самоубийство подтверждено.
— Вельский читал его иначе.
— Вельский торопился.
Внизу стояла подпись Бекетова и время окончательной резолюции: семь часов тридцать пять минут. Рядом имелся регистрационный штамп канцелярии. Но в верхнем левом углу сохранилась более ранняя отметка: «Проект № 18. Принято к изготовлению — 4 ч. 10 м.»
Соболев перечитал документ.
— Когда полиция впервые сообщила о смерти Ровинского?
Писарь открыл журнал.
— Телефонное донесение принято в семь часов двенадцать минут. В Департамент передали в семь семнадцать.
— О смерти Громова сообщали ночью?
— В полицейскую часть — да. В Департамент отдельного донесения не было. Его смерть проходила как несчастный случай.
Гордеев положил ладонь на край стола.
— Проект о самоубийстве Ровинского зарегистрировали за три часа до того, как его нашли.
— Проект, — поправил Соболев. — Не окончательную резолюцию.
— Разве это меняет суть?
— Для суда — меняет. Для нас — делает вопрос точнее. Кто-то заранее сообщил Бекетову, что Ровинский покончит с собой. Либо Бекетов верил в намерение Ровинского, либо знал, какую картину обнаружат утром.
— Вы допускаете, что Ровинский предупреждал о самоубийстве?
— Допускаю. Он мог послать письмо. Мог довериться знакомому. Мог заранее попросить избавить семью от огласки. Но тогда мы должны найти сообщение, назвать человека, который его получил, и установить время. Пока перед нами бумага, подготовленная ночью под ещё не обнаруженную смерть.
— Я поэтому и не отдал папку.
— Правильно сделали.
Гордеев понизил голос:
— Вельский сказал, что у меня будут неприятности.
— Они у вас уже есть. В доме два покойника, исчезнувшие документы и распоряжение, проект которого появился раньше события. На этом фоне недовольство господина Вельского — самая малая из неприятностей.
Соболев ещё раз осмотрел штамп.
Окончательная подпись была сделана другими чернилами, чем утренняя резолюция на полях. Бумагу действительно подготовили в четыре десять, а завершили после звонка полиции. Это устраняло невозможность приказа, подписанного до обнаружения тела, но не устраняло предвидение самой смерти.
— Я заберу копию, — сказал он. — Подлинник остаётся у вас и приобщается к материалам. Любая попытка изъять его без нового письменного распоряжения должна быть внесена в журнал.
— Даже если явится человек из министерства?
— Особенно если явится человек из министерства.
Пристав немного помолчал, затем спросил:
— Ваше поручение позволяет вам вести допросы?
— Моё поручение позволяет устанавливать связь происшедшего с производством 1899 года, осматривать относящиеся к нему бумаги и требовать их сохранения. По смертям официальные действия проводите вы. Я могу присутствовать, задавать вопросы и передавать вам свои замечания. Если потребуется расширение полномочий, канцелярия оформит его отдельно.
— Значит, вы не станете расследовать убийство?
— Пока убийство официально не установлено.
— А неофициально?
Соболев посмотрел в сторону коридора, ведущего к кабинету.
— Неофициально у нас есть револьвер в неудобном месте, рука без ожидаемой копоти, часы с повреждённым циферблатом, сожжённые бумаги, пустая папка и камердинер с чужой пуговицей в кулаке. Этого достаточно, чтобы не позволить закрыть проверку. Но недостаточно, чтобы назвать убийцу.
— Вы сказали «убийцу».
— Я сказал, что его пока нельзя назвать.
Они вернулись в кабинет.
Фотограф закончил работу. Левицкий собирался приступить к подробному осмотру тела. Соболев попросил ещё раз показать часы, но не открывал коробку. Двадцать минут первого могли быть настоящим временем смерти. Ровинский вернулся около полуночи; двадцати минут хватало, чтобы подняться, снять пальто, отпустить Громова и остаться одному.
Однако Громов около часу вошёл на кухню напуганным, взял пальто и вышел. Если хозяин уже был мёртв, камердинер либо видел тело, либо знал об опасности. Если Ровинский в это время оставался жив, часы лгали.
Соболев подошёл к письменному столу.
На промокательной бумаге отпечатались несколько зеркальных строк. Большая часть была неразборчива. Он различил слово «хранение», цифры и начальную букву фамилии. В левом углу стола отсутствовал один ящик: направляющие были пусты, на полировке сохранился светлый прямоугольник.
— Где ящик? — спросил он.
Гордеев сверился с утренней описью.
— При обнаружении тела его уже не было.
— Прислуга знает, когда он исчез?
— Экономка утверждает, что вчера днём ящик находился на месте.
— Сам ящик вынимается свободно?
Пристав проверил соседний. Тот упёрся в ограничитель.
— Нужно приподнять и потянуть.
— Значит, человек знал устройство стола или действовал не торопясь.
Под столом лежали несколько крупинок пепла. Они тянулись от камина к пустому месту, словно бумаги переносили охапкой и часть золы осыпалась обратно. Возле ковра Соболев заметил маленькое влажное пятно. Он коснулся его краем чистой бумаги. На белом остался серый след.
— Снег с обуви, — сказал Гордеев.
— Возможно. Ровинский вернулся с улицы, посетитель тоже мог войти в мокрых сапогах. Но возле кресла след один, а у входа ковёр почти сухой.
— Что это означает?
— Пока лишь то, что пятно нужно отметить на схеме, прежде чем оно высохнет и начнёт означать всё что угодно.
Соболев подошёл к окнам. Одно было закрыто, второе приоткрыто на ширину ладони. На подоконнике лежал чистый снег, занесённый ветром, но на полу воды почти не было.
— Форточку открыли после выстрела, — предположил Левицкий. — Чтобы вывести запах.
— Самоубийце запах уже не мешал бы.
— Мог открыть заранее.
— Мог. Или открыл человек, которому пришлось остаться в комнате после выстрела.
Гордеев медленно провёл рукой по усам.
— Вы собираете слишком много «мог».
— В начале хорошего расследования их всегда больше, чем «было». Ошибка начинается, когда следователь выбирает одно удобное «мог» и записывает его как факт.
На каминной полке стояли бронзовые часы. Они шли и показывали без десяти девять. Соболев сверил их со своими — отставание составляло две минуты. Значит, в комнате имелись исправные часы, и человек, остановивший карманные на двадцати минутах первого, не пытался просто сообщить окружающим время. Он создавал отдельное время, привязанное к телу.
Из коридора донёсся шум. Появился высокий чиновник в форменном пальто, сопровождаемый молодым секретарём. Гордеев тихо назвал его:
— Вельский.
Пётр Аркадьевич Вельский был лет тридцати пяти, гладко выбрит, тщательно причёсан и явно раздражён тем, что в доме продолжают действовать без его разрешения.
— Андрей Павлович, я просил подготовить бумаги к передаче, — начал он, но, увидев Соболева, остановился. — Дмитрий Петрович. Не ожидал встретить вас здесь.
— Я тоже не предполагал начать день в доме господина Ровинского.
— В таком случае вы уже знаете, что дело не представляет сложности. Ровинский покончил с собой. Несчастье с камердинером лишь добавило ненужной суеты.
— Два покойника за одну ночь действительно создают суету.
— Громов упал с лестницы. Не следует связывать события только потому, что они произошли под одной крышей.
— Почему же вы их не связываете?
Вельский снял перчатки.
— Потому что для связи нужны основания. У нас есть предсмертная записка Ровинского, его собственное оружие и часы, остановившиеся в предполагаемый момент смерти. У Громова — сломанная шея и лестница. Объяснения исчерпывающие.
— Настолько исчерпывающие, что проект распоряжения составили в четыре десять.
Вельский едва заметно изменился в лице.
— Бекетов получил конфиденциальные сведения о намерении Ровинского покончить с собой. Чтобы избежать задержки и газетного шума, было велено заранее подготовить условный документ.
— От кого поступили сведения?
— Источник служебный.
— Назовите его приставу.
— Я не уполномочен раскрывать источник общей полиции.
— Тогда назовите мне.
— Ваше присутствие здесь также требует объяснения.
Соболев достал распоряжение Особой канцелярии и позволил Вельскому прочитать верхнюю часть, не выпуская листа из рук.
— Моё присутствие объяснено. Теперь объясните ваше.
— Я представляю Департамент полиции.
— Это должность, а не объяснение. Почему Департамент направил вас в частный дом прежде, чем получил официальное сообщение о смерти хозяина?
— Я прибыл после сообщения.
— Но проект готовили раньше. Кто в четыре часа утра знал, что обнаружат в семь?
Вельский вернул распоряжение.
— Вы придаёте обычной предосторожности значение, которого она не имеет.
— Возможно. Тогда вам будет легко назвать человека, предупредившего Бекетова.
— Этот разговор следует продолжить в Департаменте.
— Продолжим там. Пока же часы, папка и все бумаги остаются под описью.
— Бумаги могут содержать государственные сведения.
— Именно поэтому Особая канцелярия поручила мне обеспечить их сохранность.
— Департамент не потерпит вмешательства в своё производство.
Гордеев напомнил спокойно:
— Производство по факту смерти ведёт полицейская часть. Департамент прислал условное распоряжение, а не постановление об изъятии.
Вельский повернулся к нему:
— Андрей Павлович, вы рискуете превратить простое дело в служебный конфликт.
— Простое дело уже оставило мне два тела, Пётр Аркадьевич. Третьего я не хочу.
Секретарь Вельского отвёл глаза.
Соболев подошёл ближе.
— Кто брал карманные часы Ровинского до фотографирования?
— Я посмотрел время, — ответил Вельский. — Это естественное действие.
— Вы открывали крышку и переводили стрелки?
— Разумеется, нет.
— Заводную головку трогали?
— Не помню. Возможно, проверил, идут ли часы.
— Голыми руками?
— Вероятно. В тот момент никто не предполагал, что вокруг обычного самоубийства устроят представление.
— Часы имеют след на циферблате. Если их переводили, мастер установит это.
— Намекаете, что стрелки перевёл я?
— Я устанавливаю, кто касался предмета после обнаружения. Вы входите в число таких людей.
Вельский надел перчатки.
— Я сообщу Бекетову, в каком направлении вы ведёте проверку.
— Сообщите также, что распоряжение не исполнено, потому что условие о подтверждённом самоубийстве пока отсутствует.
— Бекетов не оценит подобной придирчивости.
— Это избавит нас обоих от необходимости притворяться, будто мы стараемся ему понравиться.
Вельский вышел, не попрощавшись. Его секретарь поспешил следом.
Гордеев подождал, пока шаги стихнут в коридоре.
— Теперь неприятности стали официальными.
— Зато мы знаем, кто первым захотел забрать бумаги.
— Вы считаете, Вельский причастен?
— Я считаю, что он выполняет поручение и предпочитает не знать, откуда оно взялось. Иногда это безопаснее прямого участия, но полезнее для тех, кто отдаёт приказы.
Соболев вернулся к камину.
Обгоревший лист следовало извлечь до того, как движение воздуха разрушит края. Фотограф сделал крупные снимки. Затем при понятых под лист подвели тонкую металлическую пластину и перенесли его на стекло.
Бумага оказалась плотной, с машинописным текстом на одной стороне. Огонь уничтожил верх и левый край. Сохранились отдельные слова: «заключение», «изъять», «подлинник», «передано». Внизу виднелась дата, но прочитать удавалось только первые две цифры года: 18…
— Это может относиться к старому производству, — сказал Гордеев.
— Может. Папку с номером подложили рядом не случайно.
— Почему подложили?
— Чтобы мы связали смерть с делом 1899 года. Вопрос только в том, хотел этого Ровинский или тот, кто его убил.
Пристав впервые не стал спорить со словом «убил».
— Если убийца сжигал документы, зачем оставил папку?
— Пустая папка ничего не доказывает, но направляет внимание. Возможно, он не заметил её. Возможно, не успел. Возможно, хотел, чтобы искали старое дело и не заметили нынешнего мотива.
— Вы снова оставляете все дороги открытыми.
— До первой проверки. Потом начнём закрывать.
Левицкий подошёл к ним.
— Я могу сказать предварительно: выстрел произведён не вплотную. Между дулом и кожей оставалось расстояние. Для самоубийства положение руки возможно, но неудобно. Кроме того, канал идёт немного сверху вниз.
— Ровинский сидел?
— Судя по крови и положению тела, да.
— Стрелявший мог стоять?
— Мог. Но окончательное заключение дам после вскрытия и опытного выстрела.
— Время смерти?
— Пока широкий промежуток: между половиной первого и двумя часами. В комнате тепло, форточка открыта, это меняет охлаждение. Точнее обещать не стану.
Гордеев посмотрел на карманные часы в коробке.
— Значит, двадцать минут первого уже не совпадает.
— Не торопитесь, — сказал Левицкий. — Погрешность велика.
— Но смерть после половины первого вероятнее?
— По первому впечатлению — да.
Соболев спросил:
— Мог Ровинский быть жив около часу?
— Вполне.
Тогда рассказ кухарки приобретал иной смысл. Громов вошёл на кухню бледным, взял пальто и вышел. В этот момент хозяин мог ещё жить. Или уже был смертельно ранен, но камердинер не поднял тревогу, а отправился выполнять поручение.
— Нужно установить, куда ходил Громов, — сказал Соболев. — Немедленно опросите ночных извозчиков, постовых и дежурных в ближайших учреждениях. Он вышел около часу и вернулся до четверти третьего. Пальто было мокрым, на подошвах песок. Значит, он побывал дальше двора.
— Что мог делать камердинер ночью?
— То же, что любой испуганный человек: искать помощь, прятать вещь, передавать сообщение или спасаться. Пока проверим все четыре возможности.
Гордеев отдал распоряжение помощнику.
Соболев снова посмотрел на обгоревший лист. Под стеклом тот лежал неподвижно. На лицевой стороне больше ничего нельзя было разобрать. Он попросил принести второе стекло и тонкую кисть. Вместе с фотографом осторожно расправил загнувшийся край.
— Оборот чистый? — спросил Гордеев.
— Не уверен.
На обратной стороне проступали бледные фиолетовые следы. Вероятно, лист лежал под копировальной бумагой или соприкасался с влажным документом. Прямой свет почти ничего не давал. Соболев попросил поставить лампу сбоку.
Сначала проявилась одна буква, затем ещё две. Ниже тянулась строка, часть которой уничтожил огонь.
Фотограф подвинул лампу ближе.
— Теперь лучше?
Соболев не ответил.
Он узнал почерк. Не весь — только характерный наклон заглавной буквы и способ соединять «б» с последующей гласной. Так писал чиновник, составлявший десять лет назад итоговую опись производства № 47.
Гордеев стоял с другой стороны стола и видел перевёрнутые строки.
— Что там?
Соболев медленно повернул стекло.
На обороте обгоревшего листа сохранилась часть старой регистрационной пометы:
«…статскому советнику Д. П. Соболеву…»
Ниже, у почерневшего края, проступала дата:
«1899».
Несколько секунд Соболев смотрел на собственную фамилию, написанную рукой человека, который давно умер.
Потом поднял глаза на пристава.
— Андрей Павлович, — произнёс он, — с этой минуты ни один лист из дома не должен исчезнуть.
— Теперь вы считаете эти смерти связанными со старым делом?
— Теперь я знаю, что кто-то очень хотел, чтобы я так подумал.
За окнами снег продолжал падать на Сергиевскую, закрывая следы на мостовой.
Но этот след был оставлен не ночью.
Он ждал Соболева десять лет.
Глава II. Подпись до смерти
«Проект условного распоряжения по делу поверенного Ровинского изготовить к утру. Основание — устное указание А. Н. Б.»
Из журнала исходящих бумаг
К десяти часам утра снег над Сергиевской сделался редким и мокрым. Он больше не укрывал город, а только добавлял воды к грязи, скопившейся возле тротуаров. Извозчичьи полозья резали потемневший наст, экипажи разбрасывали серую кашу на стены домов, и белое утро окончательно уступало место обычному петербургскому дню.
В кабинете Ровинского продолжали работать фотограф и врач. Пристав Гордеев составлял перечень бумаг, подлежащих опечатыванию, а Соболев сидел в малой гостиной перед тремя документами: телефонным журналом полицейской части, копией ведомственного распоряжения и листом из книги доставки.
На первый взгляд всё было ясно.
В семь часов двенадцать минут дворник дома Ровинского сообщил в полицейскую часть, что хозяина нашли застреленным в кабинете. В семь семнадцать дежурный чиновник передал сведения в Департамент полиции. В семь тридцать пять Алексей Николаевич Бекетов поставил окончательную подпись под условным распоряжением. В восемь часов четыре минуты документ доставили приставу.
Если читать только эти строки, никакой невозможности не существовало. Между звонком полиции и подписью прошло восемнадцать минут. Для срочного распоряжения высокопоставленного чиновника срок короткий, но не невероятный.
Невозможность начиналась раньше.
Проект документа был зарегистрирован в четыре часа десять минут — за три часа до того, как горничная вошла в кабинет Ровинского.
Гордеев положил перед Соболевым ещё один лист.
— Писарь снял копию с телефонного журнала. Подлинник останется в части.
— Кто дежурил ночью?
— Помощник пристава Шубин и телефонный служитель Клюев. Оба утверждают, что до семи часов о Ровинском никто не сообщал.
— А о Громове?
— В два часа двадцать две минуты дворник передал, что на чёрной лестнице найден человек без признаков жизни. Через четыре минуты послали за врачом. Фамилию погибшего записали позднее, после опознания прислугой.
— Имя Ровинского при этом упоминалось?
— Только как имя хозяина камердинера. Ночной чиновник спросил, следует ли разбудить домовладельца. Экономка ответила, что Ровинский запретил входить к нему до утра. На этом разговор закончился.
Соболев перечитал запись. Она была сделана другим почерком и более бледными чернилами:
«2 ч. 22 м. Из дома № 18 по Сергиевской сообщено о падении человека с лестницы. Предположительно служащий жильца Ровинского. Направлены городовой и врач».
— Из этой строки нельзя узнать, что сам Ровинский мёртв, — сказал он.
— Нельзя. Но Бекетов мог получить сведения не от полиции.
— Мог. Именно это нам и предстоит установить.
Гордеев придвинул стул.
— Вы по-прежнему не считаете проект доказательством?
— Доказательством чего?
— Что Бекетов заранее знал об убийстве.
— Он заранее знал, что утром может понадобиться распоряжение о самоубийстве. Между этими утверждениями большое расстояние. Его можно пройти, но нельзя перепрыгнуть.
— Если человек готовит бумагу о смерти до обнаружения тела, что ещё это может означать?
— Ровинский мог предупредить его о намерении покончить с собой. Мог оставить письмо. Мог сообщить через посредника. Кто-то мог услышать выстрел, войти в кабинет и вместо полиции позвонить Бекетову. Наконец, сам проект могли зарегистрировать задним числом.
— Зачем?
— Чтобы создать видимость предусмотрительности или скрыть другое распоряжение. Пока мы не увидим подлинный журнал ведомства, время четыре десять существует только в штампе на одном листе.
Гордеев недовольно откинулся на спинку стула.
— Вы умеете испортить даже хорошую улику.
— Хорошая улика выдерживает проверку. Плохая требует, чтобы в неё поверили до проверки.
— Допустим, штамп подлинный. Тогда Бекетов остаётся среди подозреваемых?
— Тогда он становится человеком, который ждал смерти Ровинского. Этого достаточно для вопросов, но не для обвинения.
Пристав посмотрел на пустую папку производства 1899 года.
— А старая история?
— Пока связана с нынешней смертью только местом обнаружения и обгоревшим листом. Кто-то оставил мой след в кабинете Ровинского, но мы ещё не знаем, хотел ли он помочь расследованию или направить его по ложной дороге.