Тень на Невском
— Вы говорите так, будто Ровинский мог подготовить всё сам.
— Он собирал документы и ожидал ночного посетителя. Если опасался за свою жизнь, мог оставить указание. Но тогда возникает вопрос, почему он доверил его огню.
Гордеев провёл пальцем по краю стола.
— Возможно, сжигал не он.
— Тогда возникает другой вопрос: почему тот, кто сжигал, не довёл дело до конца.
В гостиную вошёл писарь с небольшой запиской.
— Андрей Павлович, из части сообщили: господин Вельский уже отбыл в Департамент. Перед отъездом потребовал копию утреннего протокола.
— Получил?
— Только расписку о том, что протокол составляется.
Гордеев одобрительно кивнул.
Соболев сложил документы.
— Мне понадобится сопровождающий из вашей части. Мы поедем сначала к телефонной станции, затем в ведомственную канцелярию.
— Думаете, журналы покажут больше, чем чиновники?
— Журнал не боится потерять место. Поэтому иногда говорит точнее человека.
— Если его не успеют переписать.
— Тем более следует поспешить.
Телефонная станция помещалась в большом доходном доме на Литейном. Внутри было жарко, пахло нагретым металлом, пылью и мокрой шерстью. За стеклянной перегородкой девушки в одинаковых тёмных платьях соединяли абонентов, быстро переставляя шнуры в гнёздах. Голоса сливались с треском аппаратов.
Заведующий станцией, чиновник с воспалёнными глазами, сначала заявил, что сведения о соединениях выдаются только по письменному требованию. Соболев показал распоряжение Особой канцелярии и объяснил, что его интересуют не разговоры, а время соединений между полицейской частью и Департаментом.
— Содержание разговоров мы всё равно не записываем, — предупредил заведующий. — Только номер, время начала и продолжительность.
— Этого достаточно. Покажите все соединения полицейской части с полуночи до восьми утра.
Чиновник велел принести книгу. Записи подтвердили журнал Гордеева: в два часа двадцать три минуты часть вызвала городского врача; в семь часов семнадцать минут соединилась с Департаментом полиции. До этого прямых разговоров между ними не было.
— Теперь все ночные соединения дома Ровинского, — сказал Соболев.
Заведующий посмотрел на него поверх очков.
— Частный абонент?
— Номер указан в справочнике. Сергиевская, дом восемнадцать.
Книгу принесли через несколько минут. Дом Ровинского имел отдельную линию, проведённую в кабинет. Последнее вечернее соединение было отмечено в десять часов сорок три минуты: Ровинский звонил в контору на Галерной. После полуночи исходящих вызовов не зарегистрировано.
Входящих оказалось два.
Первый — в двенадцать часов восемь минут. Звонили из ресторана при гостинице «Европейская». Разговор продолжался меньше минуты.
Второй — в три часа пятьдесят две минуты. Соединение запросили из служебного помещения Департамента полиции. Ответа в доме Ровинского не было.
Соболев попросил повторить запись.
— В три пятьдесят две Департамент звонил Ровинскому?
— Запрашивал соединение, — уточнил заведующий. — Абонент не ответил. Девушка держала линию почти две минуты.
— Кто заказал разговор?
— Это должно быть отмечено в служебной книге Департамента. У нас только номер.
— А первый вызов? Из «Европейской».
— Соединение состоялось.
— Можно установить, кто заказывал?
— В гостинице ведут собственные записи. Если разговор служебный или оплачивался отдельно, фамилия могла сохраниться.
Соболев переписал оба времени.
Помощник Гордеева, сопровождавший его, спросил уже на лестнице:
— Почему из Департамента звонили мёртвому человеку почти в четыре утра?
— Возможно, хотели проверить сведения тайного источника.
— Или убедиться, что он действительно не ответит.
— Это тоже возможно. Но сначала узнаем, кто снял трубку в «Европейской» в двенадцать восемь.
— Там мог звонить Бекетов?
— Мог. А мог любой гость ресторана. Не будем раздавать фамилии раньше телефонистки.
Из станции они направились в Департамент полиции. Соболев хорошо знал это здание и не любил его по причинам, которые трудно было объяснить человеку, не служившему внутри государственной машины. Здесь каждый коридор имел два назначения: официальное и настоящее. По одному посетителя проводили к нужному столу, по другому — к человеку, который решал, что окажется на этом столе.
В приёмной Бекетова сообщили, что Алексей Николаевич занят и сможет принять Соболева не ранее полудня.
— Мне пока не требуется сам Бекетов, — сказал Соболев. — Я начну с регистрационной части.
Секретарь поднял брови.
— Журналы ведомства не предъявляются по устной просьбе.
— Поэтому я принёс письменное поручение.
Он показал распоряжение, не отдавая его в руки секретарю.
Тот прочитал первые строки и попросил подождать. Через четверть часа появился начальник регистрационной части Николай Антонович Серебряков — полный человек с тщательно подстриженными бакенбардами. По его лицу было видно, что за эти пятнадцать минут он успел получить несколько взаимоисключающих указаний.
— Дмитрий Петрович, журнал исходящих бумаг содержит сведения, не относящиеся к смерти Ровинского. Я готов предоставить заверенную выписку.
— Выписку готовили вы?
— Мои служащие.
— После моего приезда?
— Разумеется.
— Тогда сначала я посмотрю строку в подлиннике, а затем возьму выписку.
Серебряков вздохнул.
— Вы ставите меня в затруднительное положение.
— Его создал не я. Проект распоряжения зарегистрирован ночью, а смерть обнаружена утром. Мне поручено установить, когда и на каком основании появилась бумага.
— Основание указано: устное распоряжение товарища министра.
— Тем более журнал подтвердит ваши слова.
Начальник регистрационной части провёл его в комнату, где вдоль стен стояли высокие шкафы. Журнал принесли в сопровождении двух чиновников. Книга была прошнурована, скреплена печатью, страницы пронумерованы. Выдернуть лист или заменить его незаметно было трудно.
Запись под номером восемнадцать занимала три строки:
«3 ч. 58 м. По устному указанию А. Н. Б. подготовить проект условного распоряжения по делу поверенного Ровинского на случай подтверждения сведений о добровольной смерти. Изготовить к утру. Передать на подпись немедленно после официального донесения».
Ниже стояла отметка:
«Проект исполнен и зарегистрирован в 4 ч. 10 м.»
Соболев перечитал запись несколько раз.
Формулировка была составлена осторожно. В ней не утверждалось, что Ровинский уже умер. Не говорилось даже, что он намерен умереть. Упоминались некие «сведения», которые ещё предстояло подтвердить.
— Кто сделал запись? — спросил Соболев.
Один из чиновников назвал фамилию ночного регистратора.
— Он на службе?
— Отдыхает после дежурства, — ответил Серебряков. — Можем вызвать.
— Вызовите. А пока покажите черновик проекта и все сопроводительные листы.
Начальник регистрационной части раскрыл тонкую папку.
Черновик был написан рукой секретаря Бекетова. Вверху стояло время: три часа пятьдесят пять минут. Текст почти полностью совпадал с окончательным распоряжением. Отличалась одна фраза. В черновике говорилось:
«Ввиду ожидаемого сообщения о самоубийстве поверенного Ровинского…»
В окончательном варианте её заменили более осторожной:
«При подтверждении добровольного характера смерти…»
— Кто исправил начало? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич утром, перед подписью.
— Значит, ночью ожидали не сообщение о смерти вообще, а сообщение о самоубийстве.
Серебряков поправил пенсне.
— Черновик составлялся поспешно. Секретарь мог выбрать неточную формулу.
— Он придумал фамилию Ровинского сам?
— Разумеется, нет.
— Следовательно, кто-то продиктовал ему и фамилию, и предполагаемую причину смерти.
— Устное распоряжение исходило от Бекетова.
— Лично?
— Насколько мне известно.
— Где он находился в три пятьдесят пять?
Серебряков замялся.
— Алексей Николаевич присутствовал на официальном ужине, затем вернулся домой. Поручение мог передать по телефону.
— Из дома?
— Это следует спросить у его секретаря.
— Спрошу. Кто в три пятьдесят две звонил из Департамента в дом Ровинского?
В комнате стало заметно спокойнее — тем особым спокойствием, которое возникало, когда несколько людей одновременно решали ничего не говорить.
Серебряков посмотрел на чиновников.
— Найдите книгу ночных разговоров.
Книгу принесли не сразу. В ней была запись о заказе соединения с домом Ровинского. Звонил дежурный секретарь Бекетова, коллежский асессор Руднев.
— Для чего? — спросил Соболев.
— Здесь цель не указана, — ответил Серебряков.
— Вызовите Руднева вместе с ночным регистратором.
Обоих нашли через сорок минут. Регистратор оказался сонным пожилым чиновником, который отвечал осторожно, но без явного страха. Он подтвердил время записи и рассказал, что секретарь Руднев принёс черновик незадолго до четырёх.
Руднев был моложе, бледен и с самого начала старался смотреть только на Серебрякова.
— Кто поручил вам подготовить проект? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич.
— Каким образом?
— Передал указание через домашнего телефониста.
— Во сколько?
— Около половины четвёртого.
— Что именно сказал?
— Что получены сведения о намерении Ровинского лишить себя жизни. Следовало подготовить условное распоряжение на случай подтверждения.
— Почему в черновике написано «ввиду ожидаемого сообщения о самоубийстве»?
— Я сократил формулу.
— Вы ожидали сообщение?
— Если получены сведения о намерении, сообщение о самоубийстве возможно.
— Возможно. Но вы написали так, будто оно неизбежно.
Руднев покраснел.
— Это неточность канцелярского языка.
— Канцелярский язык редко бывает неточным случайно. Кто велел вам позвонить Ровинскому в три пятьдесят две?
— Я решил проверить сведения.
— Самостоятельно?
— Алексей Николаевич сказал, что прежде окончательного оформления желательно убедиться.
— Убедиться в чём?
— Что Ровинский дома.
— Если бы он ответил, что вы собирались сказать?
Руднев сжал руки на коленях.
— Я не продумал.
— Вы позвонили человеку, который, по вашим сведениям, собирался застрелиться, и не продумали, что скажете, если он поднимет трубку?
— Я хотел услышать голос. Возможно, спросить, всё ли в порядке.
— Вы сообщили полиции?
— Нет.
— Послали городового?
— Это не входило в мои полномочия.
— Предупредили прислугу?
— Нет.
— Значит, ваше беспокойство было достаточно велико, чтобы ночью подготовить ведомственное распоряжение, но недостаточно, чтобы попытаться спасти человека.
Руднев поднял глаза.
— Я исполнял указание.
— Вы исполняли только ту часть указания, которая касалась бумаги.
— Мне приказали приготовить проект.
— А звонить Ровинскому вы, по вашим словам, решили сами.
Секретарь понял ловушку и замолчал.
Соболев не стал усиливать давление. Руднев вряд ли знал больше. Такие люди существовали именно для того, чтобы каждое отдельное действие выглядело безобидным: один принимал звонок, другой составлял черновик, третий ставил штамп, четвёртый утром приносил готовый лист на подпись. Никто не закрывал дело до смерти Ровинского. Никто не приказывал полиции признать самоубийство. Каждый всего лишь подготовил нужную бумагу, а вместе они создали коридор, по которому расследование должно было пройти, не сворачивая.
— Кто сообщил Бекетову о намерении Ровинского? — спросил Соболев.
— Мне не сказали.
— В котором часу Алексей Николаевич вернулся домой?
— Не знаю.
— Он звонил вам лично?
— Его домашний телефонист соединил меня с кабинетом.
— Вы уверены, что говорили именно с Бекетовым?
Руднев впервые посмотрел прямо.
— Я служу при Алексее Николаевиче пять лет. Его голос я узнаю.
— Какие ещё указания он дал?
— Никаких. Велел оформить всё условно и ждать официального донесения.
— Упоминал смерть Громова?
— Нет.
— Дело 1899 года?
— Нет.
— Пустую папку?
— Нет.
Соболев отпустил обоих, попросив письменные объяснения. Серебряков закрыл журнал.
— Вы нашли то, что искали?
— Я установил, что время четыре десять подлинное. Это важно.
— Но запись не доказывает преступления.
— Именно поэтому она опаснее прямого приказа.
Начальник регистрационной части насторожился.
— Не понимаю.
— Прямой приказ можно оспорить. Условная бумага никого ни к чему не обязывает, пока нужное условие не признано состоявшимся. Но если человек Бекетова первым прибывает на место, называет смерть самоубийством и требует прекратить проверку, условие создаёт тот же чиновник, который затем ссылается на него. Бумага не маскирует преступление. Она создаёт порядок, в котором преступление перестают искать.
— Вы предполагаете умысел там, где могла быть обычная предусмотрительность.
— Предусмотрительность направляют на то, чего опасаются. Здесь опасались не смерти Ровинского, а расследования после неё.
Серебряков больше не возражал.
Когда Соболев вернулся в приёмную, Бекетов уже был готов его принять.
Кабинет товарища министра отличался от комнаты Ровинского почти демонстративным отсутствием личных вещей. На столе лежали только две папки и серебряный письменный прибор. На стене висел портрет государя. Окна выходили во внутренний двор, где снег оставался белее, чем на улице.
Алексей Николаевич Бекетов поднялся ему навстречу. Он был невысок, строен, с аккуратной седеющей бородой и внимательными глазами. В его движениях не было ни поспешности, ни показной медлительности.
— Дмитрий Петрович, — произнёс он, указывая на кресло. — Я слышал, вы начали утро весьма деятельно. Осмотрели дом, задержали бумаги, допросили моих чиновников и едва не объявили ведомственный журнал орудием убийства.
— Последнего я не делал.
— Рад, что сведения преувеличены. В последнее время это происходит часто.
Соболев сел, не снимая перчаток.
— Кто сообщил вам, что Ровинский намерен покончить с собой?
— Человек, заслуживающий доверия.
— Имя.
— Источник связан со службой и не подлежит разглашению.
— Он говорил с Ровинским?
— Насколько мне известно, да.
— Когда?
— Вчера вечером.
— Лично или по телефону?
Бекетов чуть улыбнулся.
— Вы предлагаете мне пересказать секретное сообщение по пунктам, а затем сделать вид, что источник остался тайным.
— Человек умер. Если ваш источник знал о намерении и не сообщил полиции, его молчание требует объяснения.
— Не всякое намерение следует немедленно превращать в полицейское дело. Ровинский был человеком нервным, склонным к угрозам и театральным жестам. Он не впервые говорил о самоубийстве.
— Раньше вы тоже готовили распоряжения ночью?
— Раньше он не собирался передавать в печать документы, способные вызвать государственный скандал.
Ответ прозвучал слишком прямо.
— Значит, вас беспокоила не только его жизнь.
— Меня беспокоила возможность шума после его смерти. Ровинский много лет собирал бумаги, толкование которых в неумелых руках могло причинить вред людям и учреждениям.
— Каким людям?
— Вам, например.
Соболев не изменил положения.
— Почему мне?
— Вы видели номер старого производства. Не притворяйтесь, будто он ничего для вас не значит.
— Дело 1899 года было закрыто.
— При вашем участии.
— Я исполнял служебное поручение.
— Именно. — Бекетов откинулся в кресле. — И проявили тогда редкое для молодого чиновника понимание государственной необходимости. Вы не позволили частному несчастью стать поводом для разрушительного разбирательства.
— Я подписал сокращённый протокол.
— Вы подписали документ, соответствовавший принятому решению.
— Из документа убрали часть показаний.
— Показания, не имевшие отношения к официальному предмету проверки.
— Они имели отношение к людям, которые давали распоряжения.
Бекетов посмотрел на него без улыбки.
— Десять лет назад вы не были столь щепетильны в различии между людьми и учреждениями.
— Десять лет назад я решил, что порядок важнее нескольких вырванных листов.
— И оказались правы. Государство сохранило устойчивость, вы — службу, а дело завершилось без бесполезных жертв.
— Одна жертва уже была.
— Она существовала до вашего протокола. Вы не могли вернуть покойника.
— Зато мог не позволить живым спрятаться за его смертью.
Бекетов на несколько секунд перевёл взгляд на лежавшую перед ним папку.
— Вы пришли обсуждать прошлое или смерть Ровинского?
— Вы сами связали их.
— Связал их Ровинский. Он разыскивал старые документы, покупал копии, встречался с людьми, которые превратили торговлю служебными тайнами в ремесло. Теперь в его камине нашли номер вашего дела, и канцелярия немедленно направила вас. Удобное совпадение.
— Для кого?
— Для человека, который хотел втянуть вас в историю до того, как вы успеете подумать.
— Вы считаете, Ровинский приготовил эту сцену для меня?
— Я считаю, что мёртвые редко действуют без помощи живых.
— В этом мы согласны.
Бекетов сложил пальцы.
— Тогда позвольте дать совет. Не принимайте пустую папку и обгоревший лист за исповедь. Ровинский умел раскладывать бумаги так, чтобы каждый увидел в них собственный страх.
— Чего боитесь вы?
— Газетной кампании, дипломатического осложнения, бессмысленных отставок и торжества людей, которые называют разрушение правдой.
— Поэтому вы ночью подготовили прекращение проверки.
— Условное распоряжение. Его смысл прост: если самоубийство подтверждено, нет причин превращать частную смерть в публичное следствие.
— А подтверждать самоубийство отправили Вельского.
— Он должен был обеспечить передачу бумаг.
— Он потребовал прекратить осмотр до заключения врача.
— Вельский иногда понимает поручения шире, чем следует. Это недостаток усердных людей.
— Удобный недостаток для начальника.
Бекетов не ответил сразу.
— Вы хотите услышать признание в том, что я заранее знал о смерти Ровинского. Хорошо. Я ожидал дурного известия. Мне сообщили, что он близок к самоубийству и может оставить после себя опасные материалы. Я велел подготовить законную условную бумагу и подписал её только после официального донесения. Где здесь преступление?
— Преступления в этих действиях пока нет.
— «Пока»?
— Вы ожидали не попытки, не скандала и не исчезновения Ровинского. Вы ожидали именно сообщения о самоубийстве. Ваш секретарь записал это прежде, чем осторожная редакция изменила смысл.
— Секретари часто пишут точнее, чем думают, и хуже, чем слышат.
— В три часа пятьдесят две ваш секретарь звонил Ровинскому. Ответа не получил. Почему после этого вы не направили полицию?
— Потому что мой источник просил не вмешиваться до утра.
— Источник распоряжался вашими действиями?
— Я оценил обстоятельства и принял решение.
— Человека можно было спасти.
— Если он в тот момент ещё был жив.
Фраза прозвучала спокойно, но Соболев почувствовал в ней неосторожность.
— Вы знаете, когда он умер?
— Предполагаемое время указано в утреннем протоколе.
— Вы его уже читали?
— Вельский доложил.
— Часы показывают двадцать минут первого.
— Значит, около этого времени.
— Врач называет более поздний промежуток.
Бекетов едва заметно нахмурился.
— Врачи редко бывают согласны даже с собственными вчерашними выводами.
— А часы редко выбирают для остановки момент, когда подозреваемый находится среди десятков свидетелей.
— Вы называете меня подозреваемым?
— Я называю вас человеком, который заранее ждал смерти и подготовил для неё порядок действий.
— Осторожная формула.
— Я учусь у ваших секретарей.
Бекетов поднялся и подошёл к окну.
— Вчера вечером я находился на официальном ужине в «Европейской». Там присутствовали чиновники министерств, представители городской управы, банкиры и иностранные гости. Я произносил речь после полуночи. Если вы намерены выяснять, где я был в момент смерти Ровинского, советую начать со списка приглашённых.
— Я так и сделаю.
— Сделайте. А затем вспомните, что подозрение, построенное на совпадении времени, иногда говорит больше о следователе, чем о подозреваемом.
Соболев тоже поднялся.
— Назовите источник, и совпадение получит объяснение.
— Не назову.
— Тогда я буду искать его среди людей, которые знали и о намерениях Ровинского, и о вашем ночном распоряжении.
— Вы уже однажды искали слишком широко, Дмитрий Петрович. Потом вам пришлось выбирать между правдой, которую нельзя было доказать, и порядком, который можно было сохранить.
— На этот раз выбор может оказаться другим.
Бекетов обернулся.
— Люди редко меняют выбор. Они только придумывают для него новые слова.
— Вы очень уверены в моей прежней покорности.
— Я видел вашу подпись.
— Подпись подтверждает действие, а не причину.
— Для учреждения этого достаточно.
— Для убийства — нет.
Они несколько мгновений смотрели друг на друга.
Бекетов первым отвёл глаза.
— Будьте осторожны со словом «убийство». Пока у вас нет ни обвиняемого, ни доказанного преступления.
— Зато есть два покойника.
— Один застрелился. Второй упал.
— Это ваша версия или сведения тайного источника?
Бекетов вернулся к столу.
— Разговор окончен.
— Тогда передайте распоряжение сохранить все ночные записи, черновики и телефонные журналы. Если хоть один лист исчезнет, я отмечу это в заключении.
— Вы угрожаете ведомству?
— Я предупреждаю о порядке, Алексей Николаевич. Вы сами придаёте ему большое значение.
Соболев вышел из кабинета, не дожидаясь ответа.
В коридоре его ждал секретарь управляющего Особой канцелярией с запечатанной запиской. В ней подтверждалось право Соболева получать копии документов, относящихся к производству 1899 года и смерти Ровинского. Ни слова о расширении полномочий не было. Канцелярия хотела, чтобы он смотрел, но пока не давала права задерживать.
Он спрятал записку и направился в «Европейскую».
Официальный ужин проходил в отдельном зале второго этажа. К полудню там уже накрывали столы для другого приёма, но метрдотель сохранил вчерашний план рассадки, счета и лист подачи блюд. Услышав фамилию Бекетова, он стал заметно осторожнее.
— Алексей Николаевич присутствовал весь вечер, — сообщил он. — Прибыл около десяти и занимал место рядом с главой иностранной депутации.
— Когда ушёл?
— После окончания ужина.
— В котором часу?
— Я не смотрел на часы.
— Но время подачи блюд записано.
Метрдотель раскрыл книгу.
Последнее горячее подали в двенадцать часов пять минут. В двенадцать двадцать Бекетов произнёс короткую речь. Отметка была сделана карандашом на полях, чтобы музыканты знали, когда прекратить игру.
— Почему время указано так точно? — спросил Соболев.
— Алексей Николаевич заранее предупредил, что начнёт говорить в двадцать минут первого. Иностранные гости должны были уехать на вокзал, программа была расписана.