Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза
Недоверие к Простому возникло у него еще в безусой юности. Человек, не сумевший поладить со своим либидо, предлагает другим жить так, как он сам не умел. Но разве другие лучше тебя, Лев Простой?
В предбаннике его обругал Конфуций.
* * *Да кого обругал Конфуций?!
* * *На серьезных мероприятиях, у самых серьезных дяденек и тетенек, особенно если они на сцене, демон так и толкает меня спросить: «А что вы, собственно, скрываете от этих простофиль? Скажите же, что первое пришло в голову?»
«Ах, если бы моя книга была так же прекрасна, как песня Дона Маклина», «Ах, мне бы Нобелевскую премию по литературе… хотя бы и не заслуженную, хотя бы и без церемоний, так, по почте… курьерской доставкой на дом… и банковским переводом… а все-таки!» – нашептывает голос.
Ну а вам что нашептывает голос?..
* * *Какие-нибудь гадости?
Вроде группового нарциссизма…
Моргни, если понимаешь, о чем речь.
* * *Нет, серьезно, что вам нашептывает голос?
* * *А что ты сейчас почувствовал? Ответишь самому себе? Мне-то что, я уже давно только текст… прочитанный твоим внутренним голосом. Какой он, кстати? Сейчас. Твой внутренний голос. Какой он? Голос пикаро или тюремного надзирателя?
* * *Если с умом использовать самолюбование, можно стать искренним человеком.
* * *А вот если без ума, да еще и в группе… о-ой… тогда кругом будут мерещиться враги да предатели.
* * *Вечером я устроил танцы под песню Summer Wine в исполнении Нэнси Синатры и Ли Хезлвуда, очень медленно и с чувством двигался по вагончику в обнимку с моим плюшевым опоссумом. Вскоре я сшиб обогреватель со стула и обжег руку. Конфуций при этом хлопал в ладоши.
И снова как будто бы послышался звон шпор…
* * *Мое внимание привлекает образ последних месяцев Артистской империи. Если бы войну проиграл Софистский Союз, возможно, мое внимание привлекал бы образ Софистского Союза. Поражение, лишенное жажды реванша, приближает к красоте завершенности, победа – обрекает на продолжение борьбы…
…до неминуемого поражения.
Иначе говоря, мое внимание привлекает образ смерти.
* * *Стоило бы понимать, что __________ мировая война рано или поздно станет не более трагичной, чем, например, война Троянская.
* * *Маниакальная веселость покинула меня. Я лежу в разобранном кресле с застывшей улыбкой, чувствую себя сильно похудевшим, ребра торчат…
В доме есть нож… я не могу отвести взгляд от запястья… Меня подташнивает. И даже слезы не хотят течь.
Не удалась мания?
* * *Когда стемнело, я вытащил в огород стулья из дома, натаскал дров и разжег костер. Включил Lebanon Hanover и стал громко подпевать. Внутри была пустота, и музыка замещала внутреннюю жизнь. Казалось, если музыка прекратится, мир меня раздавит.
Я устроил первобытные пляски, танцевал среди пустых стульев, кружился, глядя на звезды, и было уже не так больно. Но как только я остановлюсь… и тут я упал на траву.
Я спросил небеса: «Что нужно сделать, чтобы унять боль?» – «Человеческое жертвоприношение!» – хитро ответили небеса. И я рассмеялся.
Кто знает, может, вот так и становятся маньяками.
* * *В доме, на книжной полке, Вознесенский и Пастернак. Потом Бродский. Целый день я читал, не вставая с дивана. И ничего не почувствовал.
* * *Я проснулся очень резко, просто открыл глаза и оказался в полном сознании. Мне послышался стук в дверь. Я стал прислушиваться, такая сосредоточенность… Время тянется необычайно… затаил дыхание.
Снова стук. Я выдыхаю. Ладно, это лучше, чем неизвестность. Надеваю штаны и футболку. Иду в предбанник. Смотрю на дверь, жду, мне не хочется открывать. Кто может там быть? Матвей предупредил бы… Кто-то из соседней деревни? Как они узнали, что я в вагончике? Это же просто сарай. Кто подумает, что в нем можно жить в это время года?
Кто-то снаружи потянул на себя дверь – изнутри она не запирается, – и в свете яркого дня я вижу девушку… несколько мгновений на осознание… ах… ну нет, с чего бы? Это… моя сестра, я ее пять лет не видел.
– Привет, – кивает она.
Я молчу, лицо как камень. Дальше. Я начинаю хмуриться, наблюдаю за собой, словно со стороны. Одновременно наблюдаю и за ней.
– Можно мне войти?
– Входи.
Она проходит. В предбанник. Я иду дальше, в саму комнату. Она за мной.
– Я тебя разбудила? – она смотрит на неубранную постель.
– Да, я спал.
Она осматривает комнатку. Мы давно не виделись.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Надо было предупредить… Откуда ты узнала, что я здесь? Как ты нашла… я сам не знаю, если что, как отсюда выбраться. Это какая-то глушь. Тут никто не живет, все дома пустые.
– Матвея встретила… – она продолжает осматривать комнату. – У тебя сейчас… – мнется, подбирает слова, останавливается передо мной, смотрит прямо в глаза: – Тебе нужна помощь…
– Ну да, конечно, помощь… помощь… смешное слово… только я засел здесь, чтобы никого не видеть. Это и была моя помощь себе. Мне это всегда помогает! Я уезжаю из города, когда уже пора. И надо было позвонить, прежде чем приезжать!
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Что? – лицо выражает удивление… растерянность…
Да пошла она в жопу со своими неподавленными эмоциями!
– Я хотела тебя поддержать… помочь тебе. Мы же семья.
– Да ну… это какая-то чушь. И слово какое пугающее – «семья»… Может, чувство вины… не знаю… Не думаю, что у тебя было желание меня поддержать.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Я не понимаю, она всегда была раздражительной, суетливой сукой, а тут такое терпение. Я удивлен разумом. Но вот что. Ее мимика все еще таит в себе что-то… Она сейчас, с этой старомодной прической, с тонкими бровями, очень похожа на Грету Гарбо… или, может быть, на Марлен Дитрих… неважно, неважно, мне плевать…
Итак. Я качаю головой с улыбкой отвращения, я говорю:
– Да ну, это какая-то чушь.
– Я останусь на пару дней, захочешь поговорить – я буду в доме.
– Ага, – отвечаю. – Плевал я.
– Ключи у тебя?
Небрежно кидаю ключи Тане… И-и… ничего. Совсем. А раньше бы она такую истерику закатила. Из-за этого «небрежно»…
Что с ней такое? Личностный рост? Годы психотерапии? Нейролептики? Ну что тут скажешь.
– Как ты нашла эту деревню?
– По навигатору.
И вышла на улицу.
– А…
А я-то думал, что в такую глушь дорогу просто так не найдешь. Теперь не чувствую себя в безопасности. Еще больше.
* * *Она натопила плиту и стала готовить обед. Вареная картошка, что-то еще, пока не знаю что.
Я ходил по большой комнате и пытался понять, зачем я, собственно, сюда приперся? Пообедать, что ли? Или я все-таки хочу поговорить с ней. Она стала слишком уверенной, терпеливой. Такой степенной.
– Ты, случаем, не на нейролептиках?
– Что?
– Ты таблетки пьешь? С чего ты вдруг перестала быть истеричкой?
Она задумалась…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Отвратительно! – прервал ее я.
– Что отвратительно?
– Меня раздражает твое самодовольство.
– Я не самодовольна, ты неправ.
– Хорошо, я неправильно подобрал слово. От этого мне еще хуже. Я хотел сказать, что мне ничего не хочется. Вот и все. Я хотел бы хотеть, прислушиваться к себе, потакать себе…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Бля, у меня биполярное расстройство. Тут все не так просто, как ты думаешь. Ты знаешь, что такое биполярное расстройство?
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Читала она, да уж… короче, блин… ладно, что-то не то в голове… Ха! Мне просто ничего не хочется.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
И вот я прислушиваюсь, мысленно перебираю пугающие образы в голове.
– Ну, что-то есть? – спрашивает она.
– А-а!.. Да, кое-что мелькнуло… конечно… как мы с тобой… [а какой сейчас год?]
Она молча уставилась на меня. В глазах недоумение. Она, видимо, думает, что это провокация.
– Это не провокация…
Она качает головой:
– Ты серьезно?.. Нет, это… Поговорим позже, – она уходит на кухню.
* * *Нет, конечно, это в первую очередь была провокация. Мне плохо, мне хочется разделить свою боль, заставить и ее почувствовать эту боль. Но это только в первую очередь, а во вторую, немаловажную, вот что… [а какой сейчас год?]
За дверью словно бы послышался звон шпор…
* * *Желчь и чернота, разве станет легче, если окунешь в эти озерца другого человека? Да, отчасти, но появится и кое-что новое – колодец вины. А в нем утонуть еще проще.
* * *– Я возьму твою машину? Хочу съездить до магазина…
Она дала мне ключи… и тут я понял, что не водил уже тринадцать лет, с тех пор как на восемнадцатилетие мать подарила мне обучение в автошколе. Я даже не смог вспомнить, где газ, а где сцепление. Просто забыл.
– Может, ты отвезешь меня в магазин? Я не помню, как водить, – рассмеялся я. Даже рассмеялся. Хорошо. Это я за собой заметил. Посмотрим, что будет дальше.
Дальше. Мы поехали в ближайший городок. Я вышел у магазина… Выбор вина… Взял самое дорогое, по четыреста рублей. Красное полусладкое. Две одинаковые бутылки. И два мороженых со вкусом фисташек. Вафельные рожки.
– Вот тебе мороженое, – отдал я одно, когда сел в машину.
– Спасибо, – мило улыбнулась Таня.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Хватит, Гриша, – ее просто передернуло. – Не надо таких игр.
– Да я и не играю. Я сказал это, чтобы хоть что-то почувствовать. Стыд, например. Только не получилось.
Я изогнулся и закинул бутылки на заднее сиденье, а когда поворачивался назад, попытался поцеловать ее… Она отстранилась почти с ужасом.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Но почему?
– Ну… это неправильно.
Я злобно рассмеялся.
– Почему?
– Просто неправильно.
– Ну вот, сейчас посыплются предрассудки, я снимаю вопрос…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Таня завела машину. Поехали назад в деревню.
* * *Внутри как-то неспокойно, напряжение нарастает, но мыслей в голове почти нет. Неприятно находиться наедине с собой…
Похоже, что очередное обострение и без таблеток нечем мне себе помочь. Но я перестал пить таблетки, чтобы они не мешали заниматься книгой, но я все равно не занимаюсь книгой.
Я понимаю, что дело, в общем-то, в физиологии… мой мозг, моя нервная система… Но понимание, что надо просто переждать, больше не помогает. И я хожу по вагончику туда-сюда, курю одну за одной до тошноты… распахиваю окно, которое тоже не запирается. Сюда же кто угодно с любой щели может залезть. Теперь надвигается паранойя. Ночью кто-нибудь влезет в окно и придушит меня как раз плюнуть… да нет, он может просто войти в дверь. Я знаю, что сделаю: я просуну под дверную ручку брусок, это будет засовом. Я знаю, уже жил в подобных строениях, я припоминаю… Но окно… оно меня беспокоит… Нет, нет, я понимаю, что все это чушь, но не могу не беспокоиться… за свою жизнь. Смешно, конечно. Суицидальные мысли и беспокойство за свою жизнь.
Одно мгновение, какая-то мысль, застыл посреди комнаты… закрыл глаза… тишина… и только шум моря в голове… какое-то время… какое-то время… и я открываю глаза… и вот уже стемнело. Меня начало отпускать, отлив в теле, уходящая… уносящаяся волна. Становится легче дышать, улыбка возникает на лице, возникает без мыслей, без образов, просто от ощущений. Я чувствую красоту вокруг, чувствую ее вдалеке за окном: там поле, потом лес, еще облака на вечернем небе… я рад, что живу. Я чувствую безопасность и с нежностью думаю о Тане. Какие глупости я говорил сегодня утром. Но это в прошлом, это всё пустяки. Она приехала поддержать меня, у меня теперь есть близкий человек. И я иду к ней, захватив обе бутылки вина. Жизнь налаживается. Все хорошо…
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает Таня.
Она снова что-то готовит, топит плиту в кухне, печку в комнате… В доме все еще холодно, примерно как в моем вагончике. Тут надо день-два хорошенько топить, тогда будет тепло.
– Будешь вино? – спрашиваю я.
– Ну-у… – тянет она. – Хорошо, давай немного.
Она выглядит иначе. Никакой раздражительности и в помине. Нет, нет, кажется, ее и не было, это лишь мои интерпретации. Стоп. Я забыл. Все ясно, я сейчас тоже не в себе. Другая крайность. Сейчас мне хорошо, но утром я могу проснуться в таком ужасе… нет… Нет, не хочу больше… я хочу остаться навсегда в блаженстве… Как это сделать? Это возможно? Я хочу попробовать! Еще раз. Но вот… короткий приступ паники… Снова уносящаяся волна, на этот раз она уносит эйфорию… Я пытаюсь уцепиться за нее, улететь вместе с ней в мир грез… но она сбрасывает меня… но… я все еще в хорошем настроении. Теперь я становлюсь спокойнее. Наступает внезапная трезвость. Мне достаточно хорошо, я принимаю это, этот неожиданный спад. Я хочу что-то исправить…
– Прости за всю эту гниль, утром я был не в себе, это такая чернота внутри… Надеюсь, я тебя не обидел?
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Да? А я толком не читал, – понял я вдруг. – Мне как-то тяжело разбираться в этом…
Я налил нам вина и стал пить большими глотками.
– Поговорим об этом?
– Можно попробовать, – оторвался я от бокала.
Она садится на диван, я сажусь на стул у окна.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Я мотаю головой, смотрю на нее… в голове мелькает образ, как мы… [а какой сейчас год?] Я скривил лицо, не к месту этот образ сейчас…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Думаю, тебе это не понравится, это все-таки кое-какая жесть…
Она замешкалась, но, похоже, решила продолжить:
– Давай так, я пообещаю тебе, что не стану осуждать или оценивать…
– Ну… – замешкался и я. – Хм… ладно… вот смотри, у меня в голове мелькнул образ… [а какой сейчас год?]
Я слежу за ее мимикой. Она ничего не выражает…
– Пока все в порядке? – спрашиваю я.
– Да, продолжай, – она наклонила голову набок, так иногда делает мой психиатр. Интересно…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Я внимательно изучаю ее лицо, на мгновение оно становится тем, что мелькает в моем воображении…
– Тебе нравится эта фантазия? – спрашивает Таня.
– Да, там все очень красиво.
Я наливаю себе еще вина. Подливаю ей.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Понятно отчего. Социум, его осуждение, насмешливость, отторжение, необходимость защищаться… Если бы мы с тобой… это же такое табу, пиздец просто! Меня это все тревожит, раздражает… Это все теневая сторона, открываешь свою теневую сторону, будоражишь тем самым чужую. Человек боится за свою тень, стыдится сам и стыдит других, нападает, чтобы защититься. Ничего нового. Это такое лицемерие, просто тошнит.
У всех же есть мысли, которые принято скрывать за маской благопристойности. Но это смешно, примерно об этом говорил еще Кант, а они так и ходят в своих архаических масках и так и не снимут их еще века. Ну, может, только немногие… а большинство… большинство так и будет ханжествовать год за годом. Меня злит и пугает эта невежественная толпа.
В общем, я устал от этих злобных манекенов. Это такая нелепость, такое тупоумие – утверждать, что у тебя нет теневой стороны… Вот если мы с тобой, к примеру… [а какой сейчас год?] и заявим об этом в открытую, то что тогда будет? Нас же, фигурально выражаясь, камнями закидают. А еще не так давно могли бы и в действительности закидать камнями. А ведь кому какое дело до того, что делают два взрослых человека, никому не причиняя вреда? Разумно ведь звучит? Но – нет, не для толпы с зудящей тенью.
– Почему тебя волнует мнение толпы? – она снова наклонила голову.
– Да как почему? Толпа ведь линчует, а не человек. Дух толпы линчует! Это же так природа устроила: когда стая против тебя – насторожись. Тут тревога в принципе даже небезосновательна. Это естественно для человека – опасаться толпы, избегать ее излишнего неодобрения. Разве нет? И вообще, я плохо переношу оскорбления. Когда у тебя биполярное расстройство, все обостряется. Ты можешь даже из-за плохой погоды прийти в бешенство, а уж такие вещи… Оскорблений, мне кажется, никто не любит, – нервно засмеялся я.
– А тебе обязательно обнажать теневую сторону? Ведь есть здоровые границы. Откуда у тебя потребность их разрушить?
– Это устаревшие границы. Мысль страшна, пока не высказана, образ – пока скрыт от сознания. Мне кажется безумием, что люди так тщательно скрывают свои лица. Но это, конечно, личное дело каждого… Другое дело, когда тебе плюют в лицо, как только ты сбрасываешь свою маску. И, разумеется, у меня нет иллюзий насчет человека толпы, я не стремлюсь его изменить, заставить очнуться. Вот только тревога – она же, как я уже сказал, небезосновательна.
Таня медленно кивает…
– Ты бы действительно хотел… Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Она стала вглядываться в меня, а я отвел взгляд. Напряженно хмурил брови…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
* * *Литературное собирательство. Литературное земледелие. Литературное скотоводство. Литературное скотоложство. Литературное скотство. Оссианское литературное скотство.
* * *– Сколько страниц я выбросил в нужник в приступе отвращения к художественности? Дрожащими от ненависти к себе руками!
– Сорок пять страниц, сэр! Похоже, эта станет сорок шестой, сэр!
– Солдат! Пойми, им не хватает искренности, они были предельно эстетичны! Хоть мне их теперь и жаль…
– Я понимаю, сэр!
– Ты не винишь меня?
– Никак нет!
На этот раз он забыл добавить «сэр». Но я добавлю за него:
– Никак нет, сэр!
* * *А все-таки от литературщины никуда не деться, пока в голове роятся эти голоса-пчёлы.
* * *Нейролептики, да будет тебе известно, прекрасно избавляют от привычки говорить красиво. Тут я по опыту тебе скажу, Санчо, ведь я как-то раз пытался написать книгу под сероквелем, и ты сам прекрасно помнишь, что из этого вышло. Да, вот именно. Ничего из этого не вышло. Потому что вместе с красотой, как ни странно, ушла и искренность.
* * *Этот человек пытался втянуть меня в спор о театре, вот я и сказал, что не считаю Шекспира великим драматургом. Человек снисходительно улыбнулся, и тогда я, сдержав раздражение, скучающим тоном добавил, что просто разделяю мнение Простого, высказанное им в «О Шекспире и о драме». И когда человек в недоумении споткнулся мыслью, я почувствовал удовлетворение.
Но:
– у меня не было мнения насчет Шекспира;
– у меня до сих пор нет мнения насчет Шекспира.
* * *Простой был уверен, что Шекспир ему что-то должен. Он также был уверен, что драма ему что-то должна. А ты, читатель, что думаешь? У тебя тоже кто-то в должниках ходит?
* * *У меня – да.
* * *Не забываем про косноязычие. Повторяем одни и те же фразы. До тошноты.
* * *Оголяя закулисье писательского сознания, я постараюсь сделать из текста густое и клейкое варево.
* * *Интересно, интересно, а можно превратить книгу в сплошной разговор с читателем?
«Книга – это и есть разговор с читателем», – говорит Антон Чехов.
А я ему и отвечаю: «Это все брехня, мистер. Можно сюда что угодно запихнуть. Например, книга – это и есть разговор со своей душой. Так что прекращайте, пожалуйста.
И еще. Если уж из тебя так и лезут пафосные речи, так будь добр, делай это хотя бы с лукавой улыбкой».
Где-то далеко в ночи мелкой россыпью зазвенели шпоры.
* * *Разумеется, это говорит не сам Антон Чехов, а его злой двойник, вылезающий из моего подсознания. Не полностью, видна только голова над черной гладью воды. И еще плечи в пуховике… «А какого цвета пуховик?» Откуда я знаю…
* * *Я не могу вспомнить, как он там вообще оказался. Да еще и в белом пуховике.
* * *Или это вообще был Антонен Арто? Вы не разглядели, нет?
* * *Да нет. Это я, конечно, так. Просто. Просто хотел немного взбодрить читателя. Я же не ради красного словца сказал в самом начале: «Здесь ты можешь увидеть, как рождаются герои». Вот спроси меня. Что? Да вот это самое, о Тане и Грише. А? Для чего я выдумал историю с Таней, когда у меня и сестры-то нет? Да и когда я не Гриша ни разу и вовсе… Да я и не то чтобы выдумал специально. Понимаешь, в один из дней мне послышался стук в дверь вагончика, но, когда я открыл, на крыльце никого не было. «А кто бы это мог быть, если бы там все-таки кто-нибудь был?» – подумал я. Вот тут я и ухватил всю историю с Таней. А потом сел за стол и записал ее, пока не прошло настроение. Мне давно было интересно рассмотреть для себя одно из самых строгих табу. К тому же нарушение тех или иных табу – неотъемлемая часть нашей внутренней жизни, кто бы что ни говорил. А еще мне захотелось отпугнуть воинствующих ханжей. Кыш! Кыш!
Всё, автора мы очистили от скверны, теперь идем дальше.
* * *– В нашем литературном журнале то… в нашем литературном журнале се… А тут… Есть литература такая… есть литература этакая… Но у вас, молодой человек!.. Это же просто…
– Знаю, знаю… для вас это уже давно непросто. Может быть, раньше и было просто. Но возраст, возраст! Все-таки узость мышления с возрастом… И еще. Вы забываете, папаша, что я могу оскорблять вас направо и налево, ведь вы всего лишь злой двойник, вылезший из моего подсознания.
* * *– Иногда мне кажется, что злые двойники из подсознания на самом деле не злые, а сравнительно добрые.
– А где тогда обитают злые?
– Они обитают в действительности.
* * *Я хотел бы, читатель, утащить тебя в дальние, неизведанные земли. Взять тебя в странствие в качестве оруженосца. Но мы должны ждать, наш первый выезд не удался. Теперь мы должны хорошо снарядиться в дорогу. И ждать.
У тебя в хозяйстве, случайно, не найдется осла?
* * *Времена литературной мудрости давно минули, но мы с тобой, Санчо, для того и явились на свет, чтобы вернуть ей, поруганной и высмеянной в социальных сетях, ее блистательную славу!
Санчо? Где ты, мой друг? Я… я плохо вижу, ты… ты еще здесь? Я не помню, как я здесь оказался… Что это за пещера?
* * *Ночь. Голос в предбаннике: «Орден бесноватой мудрости еще возродится!»
* * *Я подозреваю… с интересом щурюсь сейчас, я подозреваю, что даже такие столпы морали, как Лев Простой, все-таки хотя бы изредка да занимались кое-чем предосудительным, когда оставались наедине с собой. Я не уверен, что человек, заявивший, что муж с женой должны стремиться жить как брат с сестрой (обратите внимание и переосмыслите прочитанное), мог хотя бы раз в жизни заниматься «кое-чем», но гарантий-то у нас нет, не так ли?
– Зачем о таком говорить?
– А зачем о таком молчать?
– Я возмущен до глубины души! Есть же приличия!
– Право, сколько можно выставлять напоказ лишь социально приемлемые пороки?
– Да кто ему дал право так говорить о Простом? – кричит кто-то из темного угла.
– Но вы забываете, что шуту позволено Говорить!..
Итак, он повидал всякое. Ветхозаветные старцы плели против него заговор в темном углу комнаты, он бил стекла, еще не проснувшись, просыпался, когда стены были в крови. Призраки неделями не давали ему уснуть, Хемингуэй собирался набить ему морду за просто так. И несмотря на шутливый тон, это были страшные дни и ночи.
* * *Я не призываю никого по щелчку пальцев разрушать здоровые психологические границы и пускать первого встречного в свой альков, я лишь напоминаю, что все, кого вы знаете, не те, за кого себя выдают. Об этом важно помнить, чтобы не сойти с ума от стыдливости.
* * *Возможно, когда-нибудь люди смогут говорить обо всех табуированных мыслях, чувствах и образах, скрывающихся внутри нас, ускользающих даже от собственного сознания, и не линчевать друг друга за это. И тогда человечество станет взрослым, сильным и здоровым, а это значит – добродушным. Ну а пока что мы злобные дети, играющие в опасные игры.
* * *Мир задыхается от всего невысказанного.
Невысказанность питает пустословие.
Невысказанность воспитывает убийц.
* * *В каждом из нас сидит маленький Голлум, скрывающийся за лозунгом «Не выноси сор из избы». А в избе тем временем размножаются мухи…
Иной раз они видны, если заглянуть в глаза другому человеку.
* * *Итак, Санчо! Признаем это. Как только я узрел мысль о публикации данных записок, я, тут же закопав ее поглубже в себя (как-то ночью, во сне), начал делать повсюду закладки. Чуть ли не в каждом абзаце.
– Закладки? Какие закладки?
– Да! И теперь мне не суждено остановиться.
– Это до добра не доведет, сеньор! От этого страдает искренность. И меня зовут не Санчо, меня зовут… как же… как же это… а! меня зовут Читатель.