Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза
Первый совет, полученный мной от коллеги на первой неделе моей первой работы, звучал так: «Никогда не говори “я не знаю”, говори “я уточню”». В разговорах о литературе используются иные формулировки, но суть от этого не меняется.
* * *Мне неинтересны люди, имеющие «свое мнение» по всякому поводу. Мне неинтересны люди, не умеющие сказать «этого я не знаю».
* * *Боюсь каждого шороха, каждого звука с улицы. Пишу это как бы шепотом, чтобы не привлекать к себе внимания. Весь сжался в комочек, спрятал лицо в блокнот. Не верю, что может быть иначе. Какая мудрость тут может помочь? Кладу под язык две таблетки. Блистер прячу под подушку. Моя прелесть…
* * *Эпатаж в литературе – это так же несмело, как и отсутствие какой-либо остроты, две стороны, но монета одна и та же. Попытка спрятаться у всех на виду… «Покажи себя! – требует читатель внутри меня. – Ты столько столетий прятался, ты отравил наши реки, осквернил могилы, заасфальтировал наши тайные тропы. И теперь только редкие травинки пробиваются сквозь трещины на этом старом и страшном шоссе».
* * *У нас в Оссиании много насильников, еще больше изнасилованных. Они находят друг друга и всячески друг другу подыгрывают. Если же человек говорит: «Вы как хотите, а в отношении себя я насилия не допущу», его называют ненормальным. Насильник искренне удивляется, он не понимает, в чем, собственно говоря, проблема, ведь он не привык получать отказ, он считает насилие в отношении другого человека своим естественным правом, а ранее изнасилованные едко замечают, что это и не насилие вовсе, ведь они сами во всем виноваты, наказаны справедливо и просто стали умнее, чего и тебе желают. Да и вообще, давно пора расслабиться и получить удовольствие, а не шуметь из-за пустяков.
* * *Никак не оставят в покое природу. Все им надо в соответствии с природой, в соответствии с животным началом. Но! Жить на деревьях они отказываются, природу всячески губят.
* * *Я наблюдал множество изнасилованных людей, которые, разочаровавшись в добром отношении друг к другу, сами становились насильниками. За считаные месяцы человек менялся до неузнаваемости. И все-таки, заглядывая им в глаза, я видел связанную и спрятанную в подвале сознания жертву.
* * *Выбор между «привет» и «здравствуйте» может привлечь проходящий мимо психоз.
* * *Один говорит: «Этот покончил с собой из-за женщины», другой говорит: «Тот покончил с собой из-за финансовых трудностей». Но разве этот или тот хотя бы сам знал, хотя бы смутно представлял, из-за чего он кончает с собой? Когда действительно знаешь – кончать с собой как-то неумно. Надо достаточно долго знать, чтобы знать и притом все-таки покончить.
* * *Я сторонюсь людей, с показной нетерпимостью ругающих себя за пустяковые промахи. К другим они, если позволяет случай, столь же нетерпимы.
* * *Наше общество настолько извращено навязчивой идеей всезнания и безошибочности, что человек, открыто и без самоуничижения признающий свою ошибку, принимается здесь за наглеца. «Нет, вы видели?! Вы видели?..»
* * *Он протягивает руку, чтобы поздороваться, но внезапно отдергивает ее и нервно бормочет: «Виделись же…» Страх, что вместо руки тебе подадут пренебрежительное «виделись же», заставляет подать эту фразу самому себе раньше, чем это сделает другой. Они ежедневно отравляют друг другу жизнь, даже не отдавая себе в этом отчета. Разве стали бы они травить друг друга, если бы понимали, что делают?
* * *К слову «конформизм» в оссианском языке мало кто относится с должным вниманием и серьезностью. Виной тому, конечно же, конформизм.
* * *Называть узко мыслящего человека глупцом бесполезно, он слишком узко мыслит, чтобы это понять. Но если ситуация вынуждает как-нибудь да назвать, то лучше назвать его человеком узко мыслящим, ведь тогда есть шанс, что вечером, перед самым сном, он вдруг призадумается.
* * *Иной стыдливый муж побаивается выражений вроде «поиск себя» и потому вынужден скрывать свою стыдливость за напускной ироничностью. Иногда, когда потребность в поиске себя преодолевает внутреннее сопротивление, он вдруг находит новое название, чтобы уберечься от нападок себе подобных, чтобы уберечься от чувства стыда. Новое название – вот верный признак того, кто навряд ли пойдет по намеченному пути дальше околицы.
* * *Стоит добавить, что подобная карета довольно скоро превращается в тыкву. Готовы вы продолжать без кареты? Готовы принять тыкву такой, какая она есть?
* * *От ненависти к человеку спасает глубокое и устоявшееся понимание, что ты в действительности не знаешь, что чувствует другой человек и почему он поступает так или иначе. Ненависть вызывает иллюзия знания.
* * *– Отчего оссианцы такие злобные, сеньор?
– Бедность и невежество тому виной, друг мой Санчо.
Санчо слезает с осла, подходит к прохожему оссианцу и задает ему тот же вопрос. Оссианец отвечает:
– Вон тот оссианец мне что-то должен, только не помню что. И он против меня что-то замышляет, вот только не знаю что. Возможно, он хочет толкнуть меня в спину в трамвае или же подло и злоумышленно наступить мне на ногу. Все оссианцы замышляют что-то друг против друга, и все друг другу что-то должны. Как тут не озлобиться? Идиот ты этакий! Ты что, чурка, что ли?
* * *– Не хотел бы я быть оссианцем, сеньор, – сказал Санчо, взбираясь на осла.
– Оссианцам нет дела до себя и нет на себя времени, оссианцы народ высокоморальный. За мораль они легко могут и жизнь отдать, но, как правило, вместо этого предпочитают забирать жизнь чужую, – ответил рыцарь.
* * *Чтобы писать о внешнем, достаточно иметь информацию об этом внешнем, интерес к нему и свой ум. Чтобы писать о внутреннем, нужно иметь еще и смелость, ведь в таком случае, когда толпа начинает плеваться, она плюет не только на твой ум, но и тебе в душу.
* * *Вчера по указанию врача я увеличил дозу антидепрессанта. Раздражительность – прямое следствие. Это мы уже проходили. Первую неделю лучше ни с кем не разговаривать. Социальная маска спрячет за собой гнев, разрывающий меня изнутри.
Дерьмо! Социальная маска… И термин-то уже как осточертел. И слово «термин» мне надоело. Во рту полно слюны, какая гадость! Просто гадость. Ради чего люди живут? Смехотворно. Кузнечики, ты да я.
* * *Художественная литература, создаваемая исключительно разумом, есть мертвец. Мертвец может быть красив и ухожен, и на первый взгляд он может даже показаться живым. Сейчас, подсказывает мне не разум, процветает литературная некрофилия. Мне это не нравится, но я, считаясь с разумом, с раздражением в сердце вынужден признать, что о вкусах не спорят.
* * *«О вкусах не спорят» – уродливые слова. Люди только и делают, что спорят о вкусах. А это «только и делают» – что это за дрянь такая?!
Ну хорошо, выпил таблетку, теперь меня клонит в сон.
* * *В современном мире все больше людей используют социально приемлемую искренность для достижения скрытых целей. Подобная искренность есть мутировавшее лицемерие. Наши желудки еще не приспособились к подобного рода изыскам.
* * *Куда подевались рыцарь и Санчо? Больше не слышу их голосов. Я – тот, кто пишет об осени. Таково мое мнение.
* * *Увеличение дозы антидепрессанта привело к гневливой мании. Две недели я скриплю зубами от злости. Зачем я это терплю?
Психиатр в отъезде. Сегодня уменьшу дозу.
* * *После уменьшения. Стал менее раздражительным, но теперь, спустя два дня, вернулась тревога. Сейчас я в вагоне метро, еду в «Икею», чтобы купить шкаф. Я простужен. Лица людей вызывают боль в животе. И это при том, что я питаюсь исключительно вареной пищей.
Вчера умер Питер Фонда. Как-то все это подозрительно, не находите?
* * *Когда смотришь на жизнь трезво, когда вникаешь в ее структуру, осознаёшь суть человеческого взаимодействия, возмущаться становится не из-за чего.
* * *В окне первого этажа адским пламенем горел телевизор.
* * *А вот когда накапливается напряжение, очень кстати оказывается какой-нибудь информационный повод.
Жутчайшие, первобытные каннибалы!
* * *– Образованный человек, высмеивающий человека необразованного за его необразованность, как правило, сам недостаточно образован.
– Недостаточно для чего?
– Для того чтобы понять, чем вызвана потребность в этом дурно пахнущем удовольствии третьего сорта.
* * *Люди возмущены от происходящего в Оссиании, и это говорит о том, что у них до сих пор присутствуют некоторые ожидания. Возмущение, конечно, полезно для эмоционального вовлечения… Будь у меня душевные силы, я бы, не исключено, тоже повозмущался бы всласть.
* * *Мода на идеальную жизнь в социальных сетях, мода на депрессию в социальных сетях. Стоило бы ввести моду на выражение своих чувств одним словом. Например, словом «плохо». Каждый день постить одно это слово, а когда не останется сил постить, значит, стало плохо.
* * *Иногда хочется, чтобы слово имело вес.
А иногда не хочется.
* * *Теперь я с благоговением вспоминаю вечера тех дней, когда я только начал принимать кветиапин. Днем все силы уходили на то, чтобы не заскулить посреди рабочего дня. Когда сил оказывалось недостаточно, я уходил скулить в кабинку туалета. Но каков был мой вечер! Вечером я принимал таблетку и минут через пятнадцать чувствовал, как боль отступает. На моем лице появлялась прячущаяся в подушку улыбка, а на глазах слезы. Приняв таблетку, я мог хоть ненадолго, хоть на пятнадцать-двадцать минут, пока окончательно не провалился в сон, почувствовать освобождение от боли, от ненавистного себя.
* * *– Ну что ж, Санчо, наше путешествие подходит к концу. Теперь и ты смог убедиться, насколько хорош в бою твой сюзерен. Как много великанов я одолел, Санчо?!
– Ни одного, сеньор, то были сплошь ветряные мельницы избитых истин.
– Послушай меня, безродный ты негодяй, истина не виновата, что ей приходится жить во времена, в которых ей довелось стать избитой и никому больше не нужной. Самое страшное для истины – стать никому не нужной. А я, мой славный друг, попытался ее хоть куда-нибудь, хоть самому малому числу Санчо, да пристроить.
* * *Сегодня меня разбудил голос. Он сказал:
– Теперь мне лучше, я прощаю своих врагов. Примечательно то, что они даже не догадываются о моем существовании.
– И кто же они, твои враги?
– Те, кто убили или живьем замуровали демона! И несмотря на то что я простил их, я нанесу удар в самый неожиданный момент!
– Кто ты, голос? Ты мне друг или враг?
– Имя мне Д. Мортидо, я твой друг и соратник.
– Какой сегодня будет день, Д. Мортидо?
– Хороший. Я прослежу, чтобы тебя никто не мучил. А в особенности я.
И тут мы отчетливо слышим звон шпор. На этот раз отчетливо.
* * *– Речевые штампы! Смысловые штампы! Да я за это убить могу! – возмущается голос.
* * *У кабинета психиатра. На выходе. Ни разу не возникало желания сделать запись в блокнот.
* * *Вот что я вам скажу: боль не оставляет места для скуки.
* * *Зачем этому миру шум волн и пение птиц, успокаивающие меня?
Мои древние предки испытывали те же чувства.
Ответ «случайность» вспыхивает во мне яростью.
Пьяные гопники идут мне навстречу в темноте парка.
Они расступаются, как море.
От ощущения случайности я безумен.
Но кому мне за это мстить?
* * *Грязные лапы тех, кто уродует красоту, натягивая личину, не утруждая себя познать нутро. Грязные лапы тянутся издалека, но уже достаточно долго. В очередной раз они хотят обворовать и объесть наивных хозяев. Хотят разорить глупых юродивых, хотят поживиться за их счет. За улыбкой лапы скрывают свой грязный литературный доллар и страх не учуять тенденцию. Они совсем близко, и кто-то хоть и из последних сил, но должен дать им по рукам. И вот я, Д. Мортидо, заставлю тебя, сытый лицемер, поперхнуться. Как он вообще сюда попал? Олух! Трижды олух! И ничего более.
И тут он замолчал. Он рыцарь гневливой мании, и он кругом прав. Он оглушает нас звоном шпор.
* * *– Как тебе не стыдно? Выставляешь себя идиотом…
– Мне не стыдно.
– Да это понятно. Но почему тебе не стыдно?
– Какое еще стыдно? Для стыда нужны хоть какие-то силы, а у меня их нет вовсе.
– И не стыдно тебе использовать такие выражения, как «нет вовсе»?
– Что? Пошел ты! На больную мозоль! Мне! Не понимаешь, что ли? Тут игра! Черт тебя дери. Тонкая игра. Намеки! Ты, простофиля!
Вспышка гнева унесла с собой и те силы, которых у меня не было. Что касается психического здоровья, теперь я живу в кредит.
* * *Ты еще здесь? Мой добрый друг, я сдеру с тебя кожу и буду являться тебе во снах. Там я с тобой и разделаюсь, там ты и узнаешь, насколько неотразим Мортидо!
* * *А как по-английски будет «отражение»? Забыл…
* * *И прочитав эти записки, каждый, кто привык оскорбляться, сможет с тайным восторгом оскорбиться настолько сильно, насколько пожелает. Не текут ли у тебя слюнки, сладострастник?
* * *В зеркале красные глаза бессонных ночей. Я наклонил голову к блокноту и шепчу в него слова, я уже плохо вижу, что пишу… блокнот вместо подушки. Подтянул плед. Сегодня я буду спать. На кровати. В комнате.
Санкт-Петербург, 15 сентября 2019 г.
* * *Конечно, эти записи можно обвинить в непоследовательности, разгильдяйстве и…
– Что?! – обрывает меня Мортидо. – Кто посмеет? И не побоится моего проклятия? Чуть ли не пятая часть этих записей принадлежит мне! Кто посмеет обвинить их? Покажись, трусливый подлец! Я проткну тебя шпагой! Понятно тебе? Слизняк! Я, Д. Мортидо, веками отправлял на тот свет таких критиканов, как ты, и до сих пор не уверен, что «тот свет» существует! И еще: ненавижу, когда наглые пассажирки заглядывают ко мне в блокнот.
24 сентября 2019 г., туннель метро между станциями «Пушкинская» и «Владимирская». Поезд остановился. Затем снова двинулся в сторону «Владимирской».
* * *Тебе недостаточно? Дура! Свинья! Колхоз проклятый! Не смей заглядывать в мои записи! От тебя дурно пахнет. Чего ты лыбишься? Меня сейчас стошнит на твое пестрое глупое платье! Пошла ты! В любом случае.
24 сентября 2019 г., в следующую минуту.
* * *Что? Опять за свое? Разве я тебе не говорил? Хорошо, я скажу еще раз. Одно может быть хорошим в одном, но плохим в другом… В курсе? Я говорю, ГОСТ в машиностроении – вещь хорошая, а в литературе ГОСТ – это мертвечина и богохульство. Что я думаю? Ты спрашиваешь меня? Хорошо, я отвечу. Я думаю, что у нас литераторы, судя по всему, знают «ГОСТ» лучше любого инженера. Понимаешь? Мертвечина! Они коронуют труп! Инес де Кастро, вот что. Они ее очень любили и теперь не могут расстаться. Я это говорю сейчас как литератор, а не как инженер. Литературный ГОСТ, подумать только, я это чую с первых страниц. Ознакомительный фрагмент – более чем достаточно, даже имен не запоминаю. Там что-то написано было, то тут, то там. Новый автор, лауреат какой-то там премии, журналист, мальчик из хорошей семьи, музыкант плюс ко всему, друг известного писателя, кто-то там в каком-то там поколении, редактор в издательстве, сотрудник литературного журнала, фамильный склеп в «Лавре»… иногда это разные люди. Да это же просто ГОСТ, ничего нового. А сами-то кричат чего-то там.
Вы всё еще не догадываетесь, кто я? Я подстрекал Ницше писать, Глиттера – говорить! Я пытался сделать из Ширивонского честного человека – мое крупнейшее поражение. С Селином и Шопенгауэром я хорошо поработал. Изидор Дюкасс? Моя школа! Вильгельм Райх! Ах, это я вдохновил его на доверительный разговор с тобой, маленький человек. Я – Д. Мортидо, и я есть в каждом из вас!
* * *Хорошая книга – вещь интимная. Не вздумай читать ее в общественном транспорте!..
Или хотя бы прикрой ладонью. И скалься на пассажиров. Будь так добр, скалься.
* * *Должно быть, они в самом деле считают, что человек – это что-то такое монолитное. Что? Какая-то единичность, статичность психики, незамутненность разума, вечный гомеостаз. Они удивляются, когда им говоришь, что я не со всем согласен, что некоторые заявления сделаны ради эксперимента или же как стилизация. То есть, возможно, произошла некоторая эстетика. У меня тут Швейк зарыт и Игнациус Райлли. Они нашли друг друга на этих страницах. Один на осле, другой на кобыле. Я им говорю, значит, расслаблял голову и записывал то, что услышал. Еще будут вопросы?
* * *– Дай мне такую книгу, от которой будет плеваться не только простолюдин! – гремит голос.
* * *Беззвучно кричал и бился головой о стенку шкафа.
И тогда рыцарь Мортидо наконец замолчал.
Не слышно более звона шпор.
* * *С помощью электрического тока можно заставить крысу бояться, например, зерна. С помощью мнения невежественной толпы можно заставить человека бояться быть человеком. Это и происходит от начала времен.
* * *Иные люди считают, что знать и не путать Моне и Мане – обязательно. А вот знать, почему они так считают, они обязательным не считают.
* * *В двадцать первом веке они до сих пор заставляют друг друга интересоваться тем, что им неинтересно.
Не поеду я в Петергоф! Пока не захочу этого. И хоть ты тресни.
* * *Ну вот, пришло время для рукописи, которую мы нашли возле одной из пещер в Саблино. Она была в какой-то грязной почтальонской сумке. Страницы отсырели, и я замучился разбираться в почерке автора. Я слышал, что в том же месяце где-то неподалеку нашли мертвеца. Также я слышал, что мертвец был молодым драматургом.
Страдания юного Цуафа1Ленинградская область, город Г., 2001 год. Желтая пятиэтажка-брежневка, крайний справа подъезд, первый этаж. Подъезд относительно чистый: внутри, рядом с дверью в подвал, горстка бычков, пустая бутылка из-под пива «Адмиралтейское», фантики от жвачек. Из подвала тянет тухлой мочой и перегаром.
На первом этаже четыре двери: две, которые слева, – жилые квартиры, две, которые справа, – филиал поликлиники.
В подъезд заходит мужчина лет тридцати, с черной трехдневной щетиной на бледном лице, становится напротив одной из дверей поликлиники и читает прикрепленное к ней объявление, написанное каллиграфическим почерком: «Терапевт Яковлева на больничном. Обращаться к терапевту 3-го участка Цуафу».
Мужчина протирает лицо руками, качает головой, беззвучно ругается, роется в карманах, затем прекращает. Он что-то вспоминает, надавливает на ручку, и дверь открывается без ключа. Мужчина с облегчением вздыхает и заходит.
Внутри узкий темный коридор, он заканчивается светлой квадратной комнатой с большим трехстворчатым окном. В комнате только четыре коричневых кресла с засаленными подлокотниками и полутораметровый фикус на полу у окна. Мужчина, прищурившись, с полминуты смотрит на окно, сквозь стёкла которого в комнату прорывается дневной свет. Он с отвращением поднадувает верхнюю губу, пытаясь сдержать рвотный позыв, и, словно бы похмельно качнувшись, поворачивается к белой двери с табличкой «Иван Георгиевич Цуаф. Терапевт».
Мужчина дышит на табличку, и она запотевает неровным овалом. Затем овал потихоньку съеживается и исчезает. Мужчина надавливает на ручку, но дверь не поддается, он понимающе кивает и начинает рыться в карманах, достает ключ и делает два поворота в замочной скважине.
За дверью кабинет: крашеные грязно-желтые стены, дешевый линолеум с узором под паркет, деревянный стеллаж для медицинских карт и коричневая кушетка у окна. Два облезлых прямоугольных стола с бумагами стоят впритык друг к другу.
Мужчина устало садится на стул, кладет припухшие ладони на стекло, покрывающее столешницу его стола, чувствует прохладу и опускает на него голову. Начинает медленно проваливаться в сон.
В испуге вскинув голову, он просыпается от какого-то необычного повторяющегося стука, словно за окном проходит лошадь. Он видит перед собой мужчину лет сорока, с острой бородкой, с зачесанными назад темными, слегка вьющимися волосами, с залысинами на висках. Весь он, этот мужчина, какой-то угловатый, самодовольный, может быть, даже насмешливый. Он на кого-то похож, только неясно на кого. Мужчина с бородкой садится на стул с другой стороны стола и с интересом разглядывает доктора.
– Что происходит? Прием еще не начался! – возмутился доктор. – Подождите за дверью!
Мужчина ничего не ответил, он, не моргая, разглядывал доктора. Спустя минуту странного молчания доктор продолжил:
– Как вам не стыдно, в конце концов! Вы, наверное, не с моего участка, у нас принято стучать, это во-первых… – занервничал доктор Цуаф.
– А я не пациент, – спокойно ответил мужчина с бородкой.
– Да?! А кто же вы? – почти испуганно спросил Цуаф.
Вот уже три дня доктор не спал ни единой минуты. Его стали преследовать навязчивые мысли, тревога не желала отступать.
Вечером он пил теплое молоко, пытался считать овец, принимал снотворное, даже перечитывал старый медицинский справочник, и сон не раз как будто бы подкрадывался к нему, но в последний, самый ответственный момент ничего не получалось. В эти три дня доктор мечтал об одном – хорошенько выспаться. И тут, когда с ним случилась такая удача и сон его наконец-то настиг, его так бесцеремонно обрывают. И ведь пациентов сегодня не должно быть много, и медсестра уволилась. Июль месяц, середина недели, за окном жара. Пара человек на уколы, и только.
– Неужели не догадываетесь, Иван Георгиевич? – нарушил молчание мужчина с бородкой.
– Нет, – робко ответил Цуаф и тут же добавил, пытаясь придать голосу уверенности: – Не догадываюсь! Кто вы такой?
В голове у него закопошились мысли: «Неужели братья узнали? Как? Что теперь будет? Все, я пропал! Пьянь! Дурак! Зачем это все?! Неужели зарежут? Может быть, только морду набьют, и все? Нет, нет, она же… Точно зарежут! Я пропал!»
Цуаф закрыл глаза и, втянув голову в плечи, боязливо спросил:
– Вы брат?
– Брат, – холодно ответил мужчина с бородкой.
– Значит, будете бить? – тихо спросил Цуаф в надежде, что этим и обойдется.
– Зачем же сразу бить? За что? – с еле заметной ухмылкой ответил мужчина с бородкой. – Все мы, в конце концов, братья на этой земле, не так ли?
– Да, да, конечно, – согласился доктор.
– А вы что подумали, Иван Георгиевич? Чей я брат?
– Медсестры… медсестры… – торопливо ответил Цуаф и чуть слышно добавил: – Гавхар…
– Ах, вы об этом. Ну, слышал, слышал.
– Как, и вы слышали? Боже, – закрыл он лицо руками и покачал головой.
– Слышал, конечно. Я слышал, что на третьем участке уволилась медсестра и что место теперь свободно.
– Ах, вот оно что, – с облегчением выдохнул Цуаф. – Да, нам требуется медсестра.
– А медбрат?
– Кто? – удивился доктор.
– Медбрат, – повторил мужчина с бородкой, а на подоконник тем временем шумно плюхнулась ворона и стала каркать. Затем вторая. Доктор нервно вздрогнул плечами.
– Пернатая сволочь… Вон! Пошли вон! – прикрикнул на ворон Цуаф и кинул в стекло карандаш. – Так, значит, вы медбрат? – придя в себя, обратился он к мужчине с бородкой.
– Именно, – кивнул мужчина, – медбрат, Михаил Евгеньевич Фистов.
– Знаете что, мы ведь медсестру искали… – задумался доктор. – Извините, но нам нужна именно что медсестра, а не какой-то там медбрат. Медбрат нам не нужен.
– Ну хорошо, я вам скажу. Идите сюда, – подозвал рукой Фистов.
– Что такое?
– Не бойтесь, идите сюда.
– Я не боюсь, что случилось? – потянулся он головой через стол… против своей воли. Что-то невидимое тянуло его вперед, словно он стоял на краю скалы, перед самой пропастью.
– Меня уже назначили, – шепотом сообщил Фистов. – Там, – показал он пальцем наверх, – там так решили. Я теперь к вам приписан, понимаете?
– Понимаю, понимаю, – закивал Цуаф. – А как вы думаете, не женское ли это дело – работать медсестрой в поликлинике? – съехидничал доктор.
– Что делать, времена, дорогой терапевт! В поликлинике, разумеется, не совсем мужское, – нагло ухмыльнулся Фистов, как бы давая понять, что и терапевт в наше время не самая мужественная профессия.
– Да, действительно, времена! Не поспоришь.
Некоторое время они сидели молча. На окне скакали вороны, но почему-то больше не каркали, на полу валялся карандаш, и Цуаф раздумывал: поднять его или нет.
– Второй участок, говорят, вообще без медсестры, – нарушил молчание Фистов.
– Да, – кивнул Цуаф, – а теперь и без врача: Яковлева пока весь спирт свой не выпьет, сюда не вернется… А мне за нее отдуваться… коза, – процедил сквозь зубы Цуаф.
– Что так? Работы много?
– Да нет, в общем-то, не много, – пошел на попятный Цуаф и задумался: «И чего я на нее… и правда ведь, почти никто сюда не ходит в июле. Пусть себе пьет, кто в наше время не пьет? Мне-то что. Пусть пьет».
– Тогда выпьем? – заговорщицки предложил Фистов и облизал губы.
– Чего? – удивился доктор.
– Разумеется, водки!
– Ты… вы… да вы что? – наигранно возмутился Цуаф. – На работе? Как это вам в голову такое пришло?
– Ну да, – панибратски подмигнул Фистов, – на работе. А что еще делать?