Глава 4 Колдун в белом халате
Пятница, четырнадцатое октября
1. В коридоре, ведущем мимо отделения реанимации в остальную часть клиники, сидели двое.
Стереотипная бабуля – божий одуванчик в цветастом платке, здорово контрастировавшим с её сине-белым, практически прозрачным лицом, и, вероятно, её сын – мужчина лет пятидесяти, явно раздражённый на весь мир, с багрово-красной физиономией и ломаными ушами. Прямо готовые фанаты ЦСКА – один красный, другая – синяя, – подумал Леонид и тут же застыдился своей мысли.
Судя по всему, ждали они кого-то из врачей.
Проходя мимо, Леонид автоматически скользнул взглядом по обоим, осознавая их. Старушка, несмотря на тяжеленный порок сердца, не вызвала у него ни малейших эмоций, – в ближайшие дни она точно не собиралась помирать. Чего нельзя было сказать о сыне, недружелюбно смотрящим на доктора из-под неопрятных кустистых бровей.
Леонид сделал ещё один шаг, концентрируя всё своё внимание на мужчине, и даже успел почувствовать совершенно чужую, но при этом застарелую боль в левом колене, открыл рот, тщетно пытаясь что-то сказать…
Его раздавило, расплющило, разметало по сторонам, протащило сквозь гигантскую мясорубку, швырнуло в воздух, вбило в землю сквозь пять этажей… В голове вспыхнула и погасла сверхновая звезда, тело исчезло, успев перед этим сгореть в невидимом огне, а что-то иное, забившееся в самый дальний и тёмный уголок, было вырвано оттуда и выкинуто во тьму…
Где во всём своём тошнотворном великолепии посреди чёрной пустоты переплетались, подобно червям в банке на берегу рыбной реки, тысячи белёсых нитей…
– С добрым утром, красавица – хрипло поприветствовал Леонида Цербер, он же Василий Михайлович – заведующий отделением реанимации, обладатель чудовищного характера, сиплого лающего голоса и при этом, как часто бывает, доброго и отзывчивого сердца. Учитель и непосредственный начальник.
Леонид не спешил открывать глаза. Вначале он тщательно проанализировал своё состояние. Он, без сомнения, был жив, как минимум на это указывали колючий плед, неприятно касавшийся подбородка, и затёкшие от неудобного положения ноги, закинутые кем-то (очевидно, Цербером) на стену. Сердце глухо билось в ушах, выдавая под полторы сотни в минуту, неприятные спазмы сводили живот.
Но он был жив. И это, конечно же, радовало.
Вот это и случилось… первый раз, – подумал Леонид. До сегодняшнего момента он всегда умудрялся в своих предчувствиях избегать крайней точки, «спрыгивая» в самую последнюю секунду, успевая понять, что станет причиной смерти, но при этом не попадая непосредственно в сам процесс умирания. Сегодня не получилось.
Василий Михайлович многозначительно откашлялся. Леонид открыл глаза. Он лежал на диване в кабинете заведующего, Цербер сидел рядом, на приставленном стуле.
– Там… мужик… в коридоре… с мамой… – в отличие от тела, язык всё ещё предпочитал думать, что он мёртв и пребывал в состоянии мерзкого куска студня.
– Свалил, стоило тебе грохнуться. Орал почти как ты, только более связно. Вероятно, – хмыкнул Цербер, – зрелище бьющегося в конвульсиях доктора сильно снижает веру в родную медицину. Причём даже не удосужился о тебе кому-нибудь сообщить, урод! Хорошо, что Леша мимо шёл, всё увидел.
– Надо его найти, – кое-как язык начал подчиняться воле хозяина. – Срочно!
– Именно его? Не мать?
– Мужика. Там аневризма с грецкий орех в голове. Завтра рванёт.
Василий Михайлович хмыкнул:
– Интересные дела. Я-то на мать его грешил, – Цербер покачал головой. – Не найти его, Лёнь. Я уже поспрашивал. К кому приходил – непонятно, кто это вообще был – тоже никто не знает. Увы!
– Плохо, – вздохнул Леонид и, сбросив плед, сел на диван. С каждой секундой самочувствие становилось всё лучше. – Мне надо принять смену, – с напором заявил он заведующему.
Василий Михайлович скептически сощурился:
– Сначала к неврологам прогуляйся, пусть на тебя посмотрят.
– Но вы же знаете….
– В том то и дело, Лёнь, – покачал головой заведующий, – что ничего я не знаю. Как, скажи, мне допускать к работе доктора после десятиминутного обморока?
Леонид прикусил губу и пожал плечами:
– Но работать-то всё равно некому. А со мной действительно всё в порядке.
Глаза Цербера смотрели грустно:
– Не в порядке. Ничего с тобой Лёнь не в порядке, и я думаю, надо нам об этом поговорить.
С кряхтением Василий Михайлович поднялся со стула, стоящего у дивана, и пересел за рабочий стол.
Леонид вздохнул и переместился с дивана на стул. В конце концов, рано или поздно этот разговор должен был состояться. Больше всего расстраивало странное поведение заведующего.
Кто-кто, а Василий Михайлович к семидесяти годам прекрасно научился не скрывать эмоции, не копить стресс, а выражать всё чётко, предельно громко и обычно нецензурно.
Не раз стены отделения сотрясались от гневных криков заведующего. Воздух дрожал, нервно дребезжали флаконы в шкафах, медсестры прятались по углам, а находящиеся поблизости пациенты предпочитали вернуться в коматозное состояние только чтобы избежать контакта с вошедшим в раж заведующим реанимацией.
Породистое, покрытое густой сетью морщин лицо краснело. Роскошный римский нос, своими синими прожилками схожий больше всего с картой дельты Нила, дул ноздри. Слюна летала в воздухе.
Но сейчас Цербер нервно стучал по столу карандашом и поминутно поглядывал в окно, словно надеясь, что кто-то залетит оттуда и спасёт его от необходимости говорить на темы, которых бы он предпочёл никогда не касаться.
2.Леонид чётко помнил, когда впервые у него «прорезалась» его способность, его особенность, его… дар?
Это был тот же год, когда к нему вернулись позабытые детские кошмары – сны о нитях и пустоте.
Пятый курс. Май месяц. В свежевымытые окна терапевтической клиники прямой наводкой лупит юное весеннее солнце, с безжалостностью снайперской пули унося из головы все слова, кроме трёх, начинающихся на букву «П»: «Петропавловка», «пляж», «пиво». И совершенно нет сил слушать Нину Максимовну и смотреть на осоловевшего от потока студентов мужчину с трёхкамерным сердцем, превратившегося на время госпитализации в главный экспонат, mustsee клиники.
Взгляд Леонида сонно гуляет по маленькой трёхместной палате, на секунду цепляется за недовольного очередной толпой в белых халатах мужчину лет пятидесяти с банальным и, тем самым, ограждающим его от внимания студентов, инфарктом.
Тут всё и происходит.
Внезапно он чувствует странное ощущение под бадлоном на шее, в том месте, где скрывается рубец от ожога-разумеется-от-кипящего-масла. Леонид подносит руку к шее, и в этот момент через окно ему в висок влетает настоящая пуля.
Во всяком случае, так кажется.
Со звуком пузырчатой плёнки в районе темени что-то лопается, уши закладывает, а тело становится чужим и абсолютно не подвластным. Леонид хватается руками за голову, пытаясь справиться с дезориентацией и болью, и при этом явственно ощущает, как кровь из разорвавшегося сосуда пропитывает ткани мозга…
Причём чужая кровь из чужого сосуда – это он понимает чётко. Чужого сосуда в его голове.
Леонида охватывает паника. Почему-то он не обращается за помощью, а опрометью бросается из палаты – насколько позволяют ставшие чужими ноги.
И в этот момент всё заканчивается. Ничего не болит. Пальцы двигаются, сердце (Леонид прикладывает пальцы к шее) стучит чуть быстрее, чем обычно, но не более того…
Всё хорошо.
Геморрагический инсульт? Что за бредни?! Перегрелся, задремал стоя, защемил шею…
Позже Леонид долго кусал локти, размышляя, мог бы он что-нибудь сделать и в конце концов пришёл к выводу – абсолютно ничего. Случившийся на следующий день инсульт оказался полным сюрпризом для всех. Кто бы поверил студенту-пятикурснику, с непонятной уверенностью утверждающему, что у такого-то пациента завтра произойдёт гипертонический криз, который практически мгновенно приведёт к разрыву сосуда в мозгу? Правильно, никто.