Вся жизнь по анекдотам
Когда её воспитательница укладывала в постель, Юлька заявила:
— Вы думаете, что «тихий час» придумали для детей? На самом деле его придумали для вас…
Воспитательница побагровела. Потом побледнела. Потом записала в дневник: «Юля Смирнова. Логика — не по возрасту. Рекомендация — не спорить». Жанна Геннадьевна, прочитав запись, вздохнула. Она уже знала, что в этой семье логика — наследственное. У Вовочки — через папу. У Юли — через маму. Только папина логика — после удара, а Юлина — с рождения. И от Юлиной — вреда больше. Потому что папу хотя бы сосед просил заткнуться. А Юлю — не попросишь.
Однажды папе прямо на работу позвонили:
— Алло, ваша Красная Шапочка у нас!
Он, конечно, впал в панику и дрожащим голосом спросил:
— Так! И каковы ваши требования?
— Забирайте её скорее, через тридцать минут детский сад закрывается!
Папа прямо в рабочей одежде на такси прилетел, забрал Юльку и идёт с ней домой. А она спрашивает:
— Папа, а сколько будет два плюс три?
— Доча, ты же сама посчитать можешь.
— Не могу.
— Почему?
— Я в варежках.
Папа посмотрел на варежки. Потом на Юлю. Потом снова на варежки. И решил, что варежки — это универсальная отговорка. Как «я устал» у него. Вовочка снимал перчатки и считал. Юля — надевала варежки и не считала. Разница — в подходе. Вовочка — хотел. Юля — не хотела. А нежелание — сильнее любого аутотренинга.
Именно в этот момент проходили мимо кафе, и отцу так захотелось кружечку пивка, что он зашёл туда вместе с Красной Шапочкой. Официант довольно быстро подошёл и счастливым, несколько торжественным голосом произнёс:
— Вам повезло. У нас сегодня акция, детям всё бесплатно!
Отец не растерялся:
— Ну, тогда мне одно мороженое, а для дочери три кружки пива и большую тараньку…
Официант побледнел. Потом посмотрел на папу. Потом на Юлю. Потом снова на папу. В его взгляде читалось: либо это — шутка, либо — вызов органов опеки.
Когда принесли заказ, папа решил пошутить над Красной Шапочкой:
— На, вот пивка попробуй.
Та шутку поддержала, глотнула горького напитка и с отвращением произнесла:
— Фу, гадость какая.
Папа:
— А вы с мамой думаете, что нас в пивных вареньем угощают…
Вовочка, узнавший про этот разговор, кивнул. Папа — педагог. Как Юля с молотком — только в кафе. И с пивом. Результат — один: пациент в шоке, учитель — доволен.
В очередной раз за Юлей в детское учреждение пришла бабушка, а у той фингал под глазом. Спрашивает её:
— А синяк откуда?
— С Димкой подрались!
— Из-за чего?
— Да жениться на мне не захотел!
— В наше время всё было по-другому, — тихо произнесла бабуля.
Вовочка, встретивший бабушку у двери, посмотрел на фингал. Потом на Юлю. Потом снова на фингал. И решил, что бабушка — неправа. В её время всё было точно так же. Просто бабушка не помнит. Память — сохраняет лучшее. А лучшее — это не Димка. Лучшее — это когда Димка — не женился. И синяк — уже прошёл. А воспоминание — осталось.
На другой день к Юле в группу зашла заведующая детским садом:
— Дети, а во что вы играете?
Красная Шапочка за всех ответила:
— Мы играем в детский сад.
— Как интересно! Можно мне посмотреть? А кто у вас Вадик?
— Вадик у нас водитель. Он привозит продукты для обеда.
— А кто у вас Саша?
— Саша повар. Она варит обед.
— А ты, Юля, что делаешь?
— Я ничего не делаю. Я заведующая!
Заведующая побледнела. Потом посмотрела на Юлю. Потом на себя. Потом снова на Юлю. Девочка только что описала её работу — точно.
Когда в очередной раз к родителям Вовочки пришли в гости дядя Коля и тётя Оля, мама им предложила на кухне:
— Угощайтесь, не стесняйтесь.
Красная Шапочка поправила:
— Ты, мама, неправильно говоришь. Надо говорить, как у нас в детском саду: «Дома будете есть, что хотите, а тут — жрите, что дают!».
Гости почему-то от еды отказались. Дядя Коля налил себе чаю. Тётя Оля — тоже. Юля — гастрономический террорист. Одной фразой — закрыла кухню.
А осенью на даче Вовочка с друзьями полез к соседям в огород, за яблоками. Однако его поймал злой хозяин огорода.
— Я, — говорит, — тебе покажу, как воровать!
Вовочка-то подумал, что у него добрые намерения, и тихим голосом произнёс:
— Покажите, дяденька, покажите, а то я третий раз попадаюсь…
Хозяин огорода открыл рот. Потом закрыл. Потом махнул рукой и сказал, чтобы убирался. Вовочка убрался. Без яблок, но с опытом. Три раза — это, считай, стажировка. Четвёртый — уже квалификация.
Однажды Вовочка, играя во дворе с такими же подростками, разбил стекло у соседа в окне. Мать пугает его:
— Пока отец привезёт из города стекло, тебе придётся голой задницей закрывать дыру в окне.
Вовочка спрашивает сквозь слёзы:
— Мам, а ты меня на обед подменишь?
Мама побледнела. Потом посмотрела на Вовочку. Потом на разбитое окно. Потом снова на Вовочку. Её сын — не хулиган. Её сын — профсоюзный деятель. Он уже придумал систему подмен, дежурств и перерывов на обед. В четыре с половиной года.
Вообще Вовочка рос хулиганом и большим шутником. Однажды он гулял с другом Сашкой возле здания ЗАГСа. Глазели на выходящих новобрачных. Сашка предлагает:
— Давай напугаем их.
Вовочка:
— Я сам!
Подходит с невинным видом к новоиспечённому супругу и говорит:
— Отличный выбор, папа!
Невеста чуть не упала в обморок. От ладошки жениха Вовочке удалось увернуться. Сашка, наблюдавший из-за кустов, потом сказал, что Вовочка — храбрый. Вовочка ответил, что не храбрый, а быстрый. Потому что храбрый — это когда стоишь. А быстрый — когда убегаешь. И убегать — умнее.
Однако и родители Вовочку не балуют, как Красную Шапочку. Попросила она маленького щенка — и ей сразу купили. Но с ним надо гулять, а не всегда хочется. В один из осенних дней, когда на улице лил дождь, возник в семье спор, чья очередь выгуливать Джека, так назвали щенка. По общему решению затеяли игру: кто первый слово скажет, тому и идти.
Как только спор вступил в силу, Юля с каменным лицом пошла одеваться, собрала всё для выгула собаки, обулась. Вовочка подумал, что у неё совесть проснулась — мол, её собака, ей и гулять. И вот Красная Шапочка открывает входную дверь, Джек на поводке. В прихожей выстроилась вся семья… и все практически хором:
— Молодец, Юля!
А та спокойно снимает курточку и говорит:
— Вот вы и попались!
Коварная. А ей все верили. Вовочка стоял с открытым ртом. Он думал, что он — главный стратег в семье. Оказалось — Юля. Юля — не просто заведующая. Юля — шахматистка. Она продумала всю партию: оделась, обулась, взяла поводок, открыла дверь — и ни слова. Потому что молчание — это ход. А семья — попалась. Потому что семья не молчит. Семья — кричит «молодец». А «молодец» — это слово. А кто первый сказал — тому и гулять. Только Юля не сказала. Сказали — они.
Однажды Вовочка подговорил сестру проверить знания о жизни у бабушки. Они подошли к ней, и внучок спросил:
— Бабушка, а откуда дети берутся?
— Детей приносит аист и кладёт на пороге.
Красная Шапочка толкнула Вовочку в бок и говорит:
— Ну, че, скажем ей? А то ведь так без этих знаний и умрёт…
Бабушка Таня посмотрела на внуков. Потом на дверь. Потом снова на внуков. В её взгляде читалось: либо — рассказать, либо — выгнать. Бабушка выбрала третье — промолчала. Потому что спорить с двумя Смирновыми одновременно — это как с одним, только в два раза хуже.
Глава 7. Вовочка пошел в школу
Чем ближе к школе, тем больше Вовочку стало тянуть на размышления:
— Человек не стареет до тех пор, пока сожаления не приходят на смену надеждам…
Мама:
— Вовочка, ты чего там бормочешь? В садик опаздываем!
Вовочка вздохнул. Мама не понимала. Мама — практичный человек. Мама думает об опоздании, а Вовочка — о старении. Разница — в горизонтах. У мамы — садик, у Вовочки — вечность. Правда, вечность заканчивается ровно в садике, потому что Жанна Геннадьевна не любит, когда опаздывают.
Жанна Геннадьевна стала давать детям задания развивающего типа. Говорит:
— Нарисуйте пять красных квадратиков в виде шести жёлтых круглых треугольников синего цвета, чтобы их было восемь штук и все зелёные. Используйте чёрный карандаш.
«Ни себе хрена», — подумал Вовочка. Ленка подумала то же, но вслух не сказала. Сашка подумал: «А карандаш-то один». Вовочка нарисовал чёрный круг и сказал, что это — капуста. Жанна Геннадьевна спросила, при чём тут капуста. Вовочка ответил, что капуста — зелёная, как восемь треугольников. Круглая, как шесть квадратиков. И чёрная, как карандаш, если не поливать. Жанна Геннадьевна записала в дневник: «Развитие — идёт. Не туда».
А на День рождения бабушки Вовочка пришёл с букетом роз.
— Спасибо, милый внучек, — растрогалась бабушка Таня. — Какие красивые розы и как похожи на те, что растут на нашей даче, которые я посадила по весне.
— Уже не растут, бабушка…
Бабушка посмотрела на розы. Потом на Вовочку. Потом снова на розы. И решила, что внук — не злой. Внук — экономный. Зачем покупать, если можно сорвать? Тем более — у бабушки. Бесплатно. С поздравлением. Вовочка — единственный человек, который дарит украденное тому, у кого украл. И при этом — искренне.
И вот, наконец, наступило событие, которого ждала вся семья — Вовочка пошёл в первый класс. Довольно тёплый день, листья на берёзках только-только начали желтеть. В сопровождении бабушки и мамы наш герой шёл навстречу неизвестному, подставляя лёгкому ветерку улыбающееся лицо. Праздник, поздравления, цветы… А вечером, придя домой, он бросил портфель на диван и разочарованно сказал родителям:
— Что ж вы мне сразу не сказали, что эта волынка на десять лет?
Папа посмотрел на маму. Мама — на папу. Оба — на Вовочку. Десять лет. Это, подумал папа, как десять лет условно. Только без права на амнистию. И без адвоката. И повод — был. Линейка, цветы, колокольчик. А срок — десять лет. Без выходных. С домашними заданиями.
Но деваться некуда, на другой день опять родители привели сына в школу. Учительница торжественно произнесла:
— Здравствуйте, дети! Сегодня начинаются занятия. Здесь надо сидеть тихо. Если что-то хотите спросить, необходимо поднять руку.
Вовочка сразу поднял. Учительница, Мария Ивановна, спрашивает:
— Вовочка, ты хочешь что-то спросить?
— Нет, просто проверяю, как работает система…
Мария Ивановна вздрогнула. Жанна Геннадьевна в садике — привыкшая. Мария Ивановна — нет. Мария Ивановна — первый год. И первый день. И первый Вовочка. «Система» — это, подумала Мария Ивановна, не вопрос. Это — вызов. Причём — на первом уроке. Она ещё не знает, что Вовочка — это надолго. Что Вовочка — не ученик. Вовочка — проверка. На прочность. Учительницы. Системы. И — всего образования.
Вольно-невольно, но с каждым днём знания в голове ученика стали занимать всё больше и больше места. Всё чаще Вовочка приходил домой не на шутку озабоченный:
— Ну и брехуны вы все! Что, аист меня принёс, в капусте нашли?! Сказать вам, откуда я на свет появился?
Все взрослые члены семьи застыли в оцепенении. Никто не произнёс ни слова, а Вовочка безжалостно продолжил:
— А завтра спрошу у мальчишек, как я туда попал!
Мама побледнела. Папа — тоже. Бабушка Таня — на всякий случай. Потому что, если Вовочка спросит у мальчишек, ответ будет — точный. И — подробный. И — громкий. И — во дворе. Где все слышат. Вовочка — не из тех, кто спрашивает шёпотом. Вовочка — из тех, кто спрашивает — на весь двор. Как Юля — поёт в четыре утра. Только Юля — без слов, а Вовочка — со смыслом. И смысл — страшнее.
Когда Вовочке начали ставить оценки, бабушка Таня спросила:
— Наверное, половина оценок — двойки?
Гордо отвечает:
— Нет, всего одна!
— А сколько оценок поставили?
— Две…
Однажды из школы ученика забрал папа. На перекрёстке Вовочка подошёл к милиционеру и спросил:
— Дяденька, а для чего у вас на фуражке хлястик?
Тот принимает гордую осанку и важно так говорит:
— Это, мальчик, на случай, если будет погоня за бандитами. Я высунусь из окна машины, чтобы по ним стрелять из пистолета, и фуражка не улетит, останется на голове. А почему тебя это интересует?
— Да вон папа сказал, что хлястик на фуражке для того, чтобы харя не треснула, когда вы в свисток дуете…
Милиционер побагровел. Потом побледнел. Потом посмотрел на папу. Папа сделал вид, что рассматривает облака. Милиционер свистнул. Папа вздрогнул. Харя, судя по всему, не треснула. Но — потрескалась. Вовочка стоял рядом и кивал. Система — работала. Хлястик — держал. Свисток — функционировал. Папа — молчал. Как на допросе. Только вместо следователя — милиционер. А вместо свидетеля — Вовочка. Который — свидетель. И — обвинение. И — приговор. В одном лице. В семь лет. Правда, уже почти восемь. Школа — взрослит.
Когда отошли от милиционера, Вовочка заканючил:
— Папа, хочу пистолет, папа, хочу пистолет!
А папа грозным голосом ему отвечает:
— Замолчи… Кто у нас здесь главный?
— Конечно, ты, папа, но если бы у меня был пистолет…
Папа посмотрел на Вовочку. Вовочка — на папу. Папа понял: если бы у Вовочки был пистолет, главный — был бы Вовочка. Как в садике — если бы у Юли был молоточек… впрочем, у Юли — был. И Юля — забила. А Вовочка — не забил бы. Вовочка — подстрелил бы. Из арбалета. Только арбалет — на даче. А пистолет — в магазине. Который — рядом. Папа решил, что мимо «Детского мира» больше — не ходить. Совсем. Лучше — в обход. Через три улицы. Зато — без пистолета.
На другой день в школу Вовочка поехал с мамой на автобусе и очень интеллигентный мужчина его спросил:
— Мальчик, если бы кто-нибудь сел на вашу шляпу, которую вы положили на скамейку рядом с собой, что бы вы про него сказали?
— Что он урод и козёл!
Маме стало сильно неудобно, и она спросила у мужчины:
— А почему вы это спрашиваете у моего сына?
— Потому что он сидит на моей шляпе…
Мама побледнела. Потом покраснела. Вовочка сидел на шляпе и — не знал. А когда не знаешь — сидишь. А когда сидят на чужом — отвечают. Вовочка ответил — честно. Урод и козёл. Только — про себя. Потому что на шляпе — сидел он. Значит, урод и козёл — это — он. Вовочка встал. Шляпа — сплющилась. Мужчина — побагровел. Мама — извинялась. Вовочка — молчал. Потому что, если сказать «извините», то получится, что ты — урод и козёл. А Вовочка — не урод. Вовочка — пострадавший. От шляпы. Которая — лежала. Где не надо. На скамейке. В автобусе. В утренний час пик. Кто кладёт шляпу на скамейку в час пик — тот и козёл. Но Вовочка — это не сказал. Вовочка — промолчал. В первый раз. И — последний.
Приехали домой. За ужином Вовочка решил поделиться своими успехами:
— Мам, а я научился писать слово из трёх букв!
Она покраснела и строго произнесла:
— Вовочка, это плохое слово, забудь его и никогда не пиши!
Отцу стало любопытно:
— Сынок, а что это за слово?
Вовочка, слегка смутившись, ответил:
— Дом.
Папа Серёжа:
— Молодец, Вовочка, а ты мать больше о доме думай!
Мама покраснела. Потом побледнела. Она-то думала — другое слово. Три буквы. Которое Вовочка — не писал. Но — мог. Потому что, если Вовочка умеет «дом», то до трёхбуквенного — один шаг. Как от арбалета до пистолета. Или от Юли — до телефона. Расстояние — небольшое. Но — опасное. Папа, конечно, не понял. Папа — не думал про три буквы. Папа — думал про дом. Потому что папа — строитель. И дом — это папино. А три буквы — мамино. И Вовочкино. И — ненаписанное. Пока.
Подбодренный похвалой родителя, Вовочка прошептал отцу на ухо:
— Пап, вот столько живёшь и не знаешь… Пиписка, совсем по-другому называется.
Отец на это ничего не ответил. И правильно. Потому что, если спросить «а как?», Вовочка — ответит. А если не спросить — может, забудет. Папа выбрал молчание. Как с милиционером. Только там молчал, потому что стыдно. Тут — потому что страшно. В семь лет Вовочка уже знал слово, которого папа в сорок — не знал. Или знал, но не говорил. Вовочка — говорил. В этом — разница. И — проблема.
И Вовочка решился на просьбу, которую уже несколько дней стеснялся озвучить:
— Папа! Я хочу большую Барби!
— Я тоже,… но мама не разрешает…
Папа посмотрел на маму. Мама — на папу. Оба — на Вовочку. Вовочка хотел большую Барби. Папа — тоже хотел. Но мама — не разрешала. Ни тому, ни другому. Потому что большая Барби — это, в мамином понимании, либо кукла, либо — соседка Лариса с третьего этажа. И оба варианта — неприемлемы. Папа замолчал. Как всегда. Потому что спорить с мамой про Барби — это как спорить про подарки поварихе. Выигрыш — невозможен. Проигрыш — гарантирован.
Однажды учительница повела весь класс на патриотический фильм и по окончании спрашивает у детей:
— Кто вам больше из героев фильма понравился?
Друг Вовки Саша встаёт и говорит:
— Мне понравился солдат, который совершил подвиг.
Леночка:
— А мне санитарка, она раненых бойцов с поля боя выносила.
Вовочка всех выслушал и произнёс:
— А мне больше всего понравился наркоман!
Учительница возмущённо:
— О ком ты говоришь? Там не было никаких наркоманов!
— Был, был, нерусский такой. Он всё время курил трубку и говорил: «Хороший у вас план, товарищ Жуков!».
Мария Ивановна открыла рот. Потом закрыла. Трубка — это, конечно, не наркомания. Но Вовочка — не знал. Вовочка знал только одно: кто курит трубку — тот курит. А кто курит — тот наркоман. Логика — железная. Как у Юли с подковой: бегает где-то лошадка босиком. Только Юля — жалеет. А Вовочка — разоблачает.
На очередном уроке Мария Ивановна диктует предложение:
— Слышно, как в углу кто-то скребёт. Очевидно, мышь.
Вовочка поднял руку и спросил:
— А что обозначает приставка «скр»?
Мария Ивановна нахмурилась. Потому что «скр» — это не приставка. «Скр» — это то, что Вовочка делает, когда мама говорит «отойди от двери». Или папа — когда мама говорит «купи памперсы». Или дядя Коля — когда жена спрашивает, был ли он в Сочи. «Скр» — это образ жизни. Мария Ивановна ответила, что приставки «скр» не существует. Вовочка кивнул и сказал, что существует. Просто — не в учебнике. В жизни.
В выходной день бабушка заставила Вовочку учить уроки, а сама ушла к подруге, соседке по квартире. Родители, как на грех, вдруг захотели заняться сексом. Мама ласково сказала сыну:
— Прервись на минуточку, Вовочка, погляди в окно и расскажи, что происходит на улице…
Вовочка подошёл к окну:
— Вон друг Сашка на велике едет, Машка в песочнице с бабушкой пирожки лепит. А вон в соседнем доме Ленка у окна сидит. Наверное, родители тоже решили сексом заняться…
Мама застыла. Папа — тоже. Вовочка стоял у окна и комментировал. Как диктор новостей. Только новости — про секс. В соседнем доме. У Ленки. Которая — у окна. Потому что Ленкины родители — тоже. Как Вовочкины. Потому что суббота. И бабушка — у соседки. И уроки — не выучены. И — все. Весь двор. Сидят у окон. И — занимаются. Тем же. Чем — Вовочкины родители. Которые — не занимаются. Потому что Вовочка — у окна. И — комментирует.
На очередных занятиях училка спросила:
— Дети, каких доисторических животных вы знаете?
Леночка:
— Я знаю мамонтов.
— Молодец, а кто ещё знает?
Вовочка никого не знал, но включил логику и заявил:
— Ещё должны быть папонты…
Мария Ивановна:
— А это что за звери такие?
— Так это мужья мамонтов… они их трахают…
Мария Ивановна упала в обморок. Вовочка — стоял. Логика — железная. Если есть мамонты, значит, есть папонты. Если есть мамы, значит, есть папы. Если есть жёны, значит, есть мужья. А мужья — трахают. Это Вовочка знал точно. От Юли. Которая — с Димкой. Только Юля — не папонт. Юля — мамонт. А Димка — папонт. Который — не женился. И — получил фингал. Как мамонт. Только — от Юли. А не от природы.
Когда ученик пришёл домой, папа спросил:
— Тебя сегодня к доске вызывали?
— Вызывали.
— Ну, и как?
— На завтра тебя вызывают…
Папа вздрогнул. Потом посмотрел на Вовочку. Потом на маму. Потом снова на Вовочку. «На завтра тебя вызывают» — это, подумал папа, как повестка из военкомата. Только — в школу. К Марии Ивановне. Которая — ждёт. И — расскажет. Про наркомана. Про папонтов. Про приставку «скр». И про всё остальное. Что Вовочка — знает. А папа — не знает. Но — узнает. Завтра. От Марии Ивановны. Которая — вызовет. Не Вовочку. Папу.
Папа пришёл, и Мария Ивановна ему в заключение их длинной беседы сказала:
— Единственный способ добиться того, чтобы из вашего сына что-нибудь вышло, — это дать ему слабительное.
Папа посмотрел на Марию Ивановну. Потом на дверь. Потом снова на Марию Ивановну. «Чтобы что-нибудь вышло» — это, подумал папа, можно понять двояко. В первом смысле — слабительное. Во втором — образование. Мария Ивановна имела в виду — оба. Потому что из Вовочки выходило — всё. Слова, оценки, наркоманы, папонты. Только не то, что нужно. Не знания. А слабительное — универсальное средство. Из Вовочки выйдет — всё. Гарантированно. Без рекламы. Без наценки. Как у Юли — телефон. Только — естественным путём.
На уроке биологии учительница всех запутала. Показывает на плакат и спрашивает:
— Вовочка, это какая часть тела человека?
Вовочка громко отвечает:
— Жопа!
Она возмущённо:
— В русском языке нет такого слова!
— Ну как это? Жопа есть, а слова нет?
Мария Ивановна побагровела. Вовочка — стоял. Логика — простая. Если объект существует, значит, слово для него — существует. Если слова нет, значит, и объекта — нет. Но объект — есть. Мария Ивановна видела. Вовочка видел. Весь класс видел. Значит, слово — есть. Просто — не в учебнике. Как приставка «скр». Как папонты. Мария Ивановна решила, что лучше — переключиться на географию. Потому что в географии — нет жопы. Есть только Париж. Который, как выяснилось, — тоже проблема.
На другой день была контрольная по географии. Вовочка написал и, несмотря на слабую веру в Бога, всё-таки взмолился:
— Господи! Сделай так, чтобы Париж был столицей Китая.
Полученная оценка не укрепила его веру. Бог — не услышал. Или услышал, но — не помог. Потому что Бог, в отличие от Вовочки, знает, что Париж — не столица Китая. А Вовочка — не знает. И не узнает. Потому что двойка — не учит. Двойка — наказывает. А наказание — не педагогика. Насилие. Только — над оценкой.
На уроке литературы Мария Ивановна дала ученикам несложное задание на дом. Написать сочинение на тему «Мамина внешность». Вовочка создал шедевр, так он думал:
«Моя мама стройная. У неё не очень длинные ноги, но в ступнях у неё плоскостопие. Ноги у неё ровные, ведь она не ломала их. Голова немного больше, чем у меня, потому что она очень умная. На лице у неё карие глаза, очень тонкие брови и длинные ресницы. Нос у неё нормальный, но с горбинкой, потому что в детстве она упала с велосипеда. Губы у неё я вижу разного цвета, она красится помадой. Ещё у мамы ровные белые зубы. Она широкоплечая, но ей идёт».
Как закончил, решил прочитать папе, чтобы мама не знала, как он её сильно любит. Заодно хотел спросить, можно ли в сочинении описать и его, чтобы образ мамы оказался полным и достоверным. Папа внимательно прочитал произведение сына, как говорится, сквозь смех и слёзы. Однако, выслушав просьбу сына, плакал по-настоящему и умолял его самого не описывать.
Потому что, если Вовочка опишет папу, портрет будет — полный. И — достоверный. Голова — маленькая, потому что папа — не умный. Нос — с горбинкой, потому что упал с лестницы. Зубы — ровные, потому что не свои. Плечи — покатые, потому что повязка. И — идёт ему. Только — в травматологию. Папа решил, что лучше — без портрета. Потому что достоверность — враг семьи.