Донская Отрада

Глава 10. Разговор с губернатором

Губернатор Воронежской губернии, действительный статский советник Пётр Ильич Ковалёв, был человеком, которого боялись все — от мелких чиновников до богатейших помещиков. Он был не стар, но выглядел старше своих лет: сухое лицо, седые виски, холодные, внимательные глаза. Мундир сидел на нём безупречно — тёмно-зелёный, с золотым шитьём, орденами и лентой. На коленях он держал папку. На столе перед ним лежало письмо — то самое, сожжённое. Точнее, его копия.

Алена стояла в дверях, не двигаясь. Внутри всё сжалось, но она заставила себя дышать ровно. Она знала: если он увидит страх — всё пропало.

— Ваше превосходительство, — произнесла она, делая реверанс. — Я не ждала вас так рано.

— Я тоже не ждал, что мне придётся приехать, — ответил он. — Но обстоятельства требуют. Садитесь.

Она села. Не в кресло напротив, а на край скамьи у стены. Губернатор отметил это — чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Вы знаете, кто я? — спросил он.

— Знаю. Губернатор.

— И вы знаете, зачем я здесь?

— Догадываюсь.

Он взял письмо, развернул его. Пробежал глазами — так, будто читал впервые. Хотя Алена была уверена: он знал текст наизусть.

— Это письмо князя Левашова. Владимира Левашова. В нём он утверждает, что вы — его сводная сестра. Незаконнорожденная дочь его отца, покойного князя Левашова, и дворовой девки Софьи.

Алена молчала.

— Это правда? — спросил он.

— Я не знаю, — ответила она честно. — Моя мать умерла, когда мне было шесть. Я не знаю, кем она была. Я знаю только, что мой отец — тот, кто меня воспитал, — любил её. И что он никогда не говорил о ней дурно.

— А ваш отец? Тот, кто вас воспитал. Он знал?

— Думаю, да. Он был дворянином. Он знал всё. Но он признал меня своей дочерью. Дал мне имя. Учил меня читать и писать. Он не бросил меня.

Губернатор отложил письмо. Посмотрел на неё внимательно.

— Вы понимаете, что это меняет?

— Что именно?

— Всё. Если вы — незаконнорожденная дочь князя, вы не крепостная. Вы дворянка. Пусть и без титула, без прав, но дворянка. Вас нельзя продать, нельзя выиграть в карты, нельзя удерживать силой. Вы свободны.

Алена замерла. Эти слова ударили её сильнее, чем всё остальное. Свободна. Она — свободна.

— Но есть одно «но», — продолжил губернатор. — Князь Левашов-старший умер. Его законный сын, Владимир, уехал. Он оставил письмо, в котором признаёт ваше родство. Но он не может подтвердить его лично — он в отъезде. А без свидетелей, без документов, без признания семьи — ваше происхождение остаётся под вопросом. Вы можете быть дворянкой. А можете быть крепостной, которая выдаёт себя за дворянку. Это уже уголовное преступление.

Алена сжала руки. Она поняла, куда он клонит.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Я хочу знать правду. И я хочу, чтобы вы понимали: если вы дворянка, то граф Воронцов не имел права вас удерживать. Он похитил дворянку. Это уже не убийство управляющего — это похищение. Совсем другая статья. И совсем другое наказание.

— Но он не знал.

— Это неважно. Закон есть закон.

Алена смотрела на него. Внутри всё кипело. Она понимала: губернатор не злодей. Он просто чиновник. Он делает свою работу. Но от этого было не легче.

— Что вы предлагаете? — спросила она.

— Я предлагаю сделку. Вы даёте показания о том, что граф Воронцов похитил вас, удерживал силой, угрожал. Вы говорите, что он убил управляющего. И тогда я закрываю глаза на ваше происхождение. Вы получаете свободу и уезжаете. Куда хотите. С новым паспортом. С новым именем. Забываете всё, что было. И живёте спокойно.

— А если я откажусь?

— Тогда я начинаю расследование. Ваше дело. Его дело. Всё всплывёт. Князь Левашов, если вернётся, подтвердит ваше родство. Но пока он не вернулся — вы никто. Крепостная. Беглая. И тогда вам уже никто не поможет.

Алена закрыла глаза. В голове всё смешалось. Она могла спасти себя. Прямо сейчас. Одно слово — и она свободна. Уехать. Забыть. Начать заново. Но это означало предать Дмитрия. Сказать, что он похитил её. Что он убийца. Что он заслуживает тюрьмы.

Она открыла глаза.

— Нет, — сказала она.

Губернатор поднял бровь.

— Нет?

— Я не буду лгать. Граф Воронцов не похищал меня. Он выиграл меня в карты. Да, это было против моей воли. Но он не знал, кто я. И он не убивал управляющего. Я была с ним в ту ночь. Он не выходил из моей комнаты.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали? — голос губернатора стал жёстче. — Вы только что признались, что были с ним. Добровольно. Что вы его любовница. Это пятно на вас. На вашей чести.

— Мне плевать на честь, — ответила Алена. — Я крепостная. У меня нет чести. У меня есть только правда. И я буду её говорить.

Губернатор долго молчал. Потом закрыл папку.

— Хорошо. Я вас услышал. Но предупреждаю: если вы выступите в суде с этими показаниями, я не смогу вас защитить. Князь Левашов влиятелен. Его кузен — тоже. Они сделают всё, чтобы вас уничтожить. И тогда уже никто не спасёт ни вас, ни графа.

— Я знаю.

— Вы готовы рискнуть?

— Готова.

Он кивнул. Поднялся.

— Тогда готовьтесь. Суд через три дня. И, Алена Дмитриевна…

— Да?

— Ваш отец — тот, кто вас воспитал, — был хорошим человеком. Я знал его. Он был моим соседом по имению. Он бы гордился вами.

Он вышел. Алена осталась одна. Села на пол, прямо там, где стояла. Прижала колени к груди. И заплакала. Не от страха. От облегчения. Она сделала выбор. И теперь пути назад не было.

Через два дня, накануне суда, в дверь её комнаты постучали. Она открыла. На пороге стоял Дмитрий. Живой. Бледный, с синяком под глазом, в чужой одежде. Но живой. Он смотрел на неё, и в его глазах было всё: боль, нежность, страх, любовь.

— Как? — только и выдохнула она.

— Фёдор Михайлович, — ответил он. — Он выкупил меня. Внёс залог. Я под домашним арестом. Но я должен тебе кое-что сказать. Это важно.

Она отступила, пропуская его. Он вошёл. Закрыл дверь. И в этот момент Алена поняла: то, что он скажет, изменит всё.

Глава 11. То, что он знал

Дмитрий вошёл и остановился посреди комнаты. Он был бледен, и синяк под его левым глазом уже наливался тёмно-багровым. Рубашка на нём была чужая — серая, грубая, с чужого плеча. Сапоги стоптаны. Но глаза — те же. Серые, внимательные, живые.

Алена смотрела на него и не могла поверить. Ещё вчера он был в тюрьме. В камере с крысами и сыростью. А сегодня стоит здесь, в её комнате, и смотрит так, будто не видел её целую вечность.

— Как ты? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Лучше, чем мог бы, — ответил он. — Фёдор Михайлович внёс залог. Я под домашним арестом. Пока.

— Он мне не сказал.

— Он и мне не сказал. Просто приехал и выкупил. Я даже не успел спросить, откуда деньги.

Алена подошла к нему. Остановилась в шаге. Протянула руку и коснулась его лица — осторожно, как будто он мог исчезнуть. Он закрыл глаза. Прижался щекой к её ладони.

— Я думал, что больше тебя не увижу, — прошептал он.

— Я тоже.

Они стояли так долго. Потом он отстранился.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно. И это не может ждать.

Она нахмурилась.

— Что случилось?

— Фёдор Михайлович рассказал мне, зачем он приехал. Он знает, кто ты. Он знает о письме князя. Он знает всё.

Алена замерла.

— И что он сказал?

— Он сказал, что твоё происхождение может спасти нас обоих. Если ты дворянка — а он уверен, что ты дворянка, — то я не похититель. Я не удерживал крепостную. Я жил с женщиной, которая свободна. Это меняет дело. Это меняет всё.

— Я знаю. Губернатор мне уже сказал.

— Он был здесь?

— Да. Вчера. Предлагал сделку. Я отказалась.

Дмитрий смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло.

— Ты отказалась? Почему?

— Потому что он хотел, чтобы я сказала, что ты меня похитил. Что ты убийца. Что ты заслуживаешь тюрьмы. Я не стала.

— Ты понимаешь, что ты натворила?

— Понимаю. Я сказала правду. Я была с тобой в ту ночь. Ты не выходил. Я свидетель.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь. Если ты выступишь в суде, они уничтожат тебя. Князь, его кузен, весь свет. Они сделают всё, чтобы ты замолчала.

— Пусть попробуют.

— Алена.

— Нет, — она шагнула к нему, и в её голосе появилась сталь. — Я не буду прятаться. Я не буду молчать. Я устала бояться. Я устала быть вещью. Я хочу, чтобы все знали: я — не крепостная. Я — дочь дворянина. Пусть даже незаконнорожденная. Пусть даже без имени. Но я свободна. И я буду говорить.

Дмитрий смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся. Криво, горько, но искренне.

— Ты самая упрямая женщина, которую я знал.

— Знаю.

— И самая смелая.

— Это ты меня научил.

Он обнял её. Крепко, так, что у неё хрустнули кости. Она прижалась к нему и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как у человека, который наконец вернулся домой.

Потом он отстранился.

— Есть ещё кое-что. Фёдор Михайлович сказал, что на суде будет свидетель. Тот самый кузен князя, Борис. Он хочет дать показания против тебя. Он скажет, что ты — самозванка. Что ты выдаёшь себя за дворянку, чтобы спасти любовника. Что твоя мать была обычной дворовой, а ты — крепостная, которая врёт.

— И что мне делать?

— Ничего. Просто говори правду. Фёдор Михайлович найдёт документы. Он знает, где искать. Он поднимет метрические книги. Он найдёт свидетелей. Но на это нужно время. А суд — через день.

— Что мы будем делать?

— Мы будем бороться.

Он взял её за руку.

— Вместе.

Она кивнула. Внутри было страшно. Но и легко. Впервые за долгое время — легко.

Ночью они не спали. Лежали рядом, в темноте, и говорили. О будущем. О том, что будет, если они выиграют. О том, что будет, если проиграют. О том, куда уедут. О том, как назовут детей. Он говорил о Париже — она смеялась, что он никогда там не был. Он говорил о том, что хочет купить маленький дом у моря. Она говорила, что хочет сад. Большой, с яблонями. Чтобы дети бегали по траве.

— Ты веришь, что у нас будет сад? — спросила она.

— Верю.

— Почему?

— Потому что ты — со мной. А значит, всё будет.

Она поверила. Впервые за долгое время — поверила.

Клиффхэнгер: Утром, когда они ещё спали, в дверь постучали. Алена открыла. На пороге стоял Фёдор Михайлович. Бледный. С трясущимися руками. В руке он держал бумагу.

— Что случилось? — спросила Алена.

— Князь Владимир Левашов вернулся, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Вчера поздно вечером. И он привёз документы. Метрическую книгу. Исповедные росписи. Всё. Он подтверждает твоё происхождение. Ты — дворянка. Законно. Официально.

Алена замерла.

— Но есть проблема, — продолжил Фёдор Михайлович. — Он привёз не только документы. Он привёз признание. Он сознался в убийстве управляющего. Он говорит, что это он. И что он готов понести наказание.

Алена смотрела на него, не веря своим ушам.

— Зачем?

— Он сказал, что не может жить с этим. Что он хотел убрать Дмитрия из твоей жизни. Что он не думал, что всё зайдёт так далеко. И что теперь он хочет всё исправить. Даже если это будет стоить ему свободы.

Фёдор Михайлович помолчал.

— Суд через час. Он будет там. Он даст показания. И тогда Дмитрий будет свободен. А князь — сядет. Но есть одно «но».

— Какое?

— Князь сказал, что сделает это только при одном условии. Он хочет поговорить с тобой. Наедине. Перед судом. И если ты не придёшь — он заберёт своё признание обратно.

Глава 12. Признание

Владимира привезли под конвоем.

Он сидел в комнате для допросов — маленькой, с голыми стенами и столом, привинченным к полу. На нём был тот же дорожный сюртук, но теперь он казался чужим на его осунувшейся фигуре. Лицо потемнело, осунулось, тёплые глаза потухли. Когда Алена вошла, он поднял голову. И улыбнулся. Тихо, виновато, как улыбается человек, который знает, что проиграл.

— Вы пришли, — сказал он.

— Вы просили.

— Я боялся, что не придёте.

— Я тоже боялась.

Она села напротив. Конвойный остался у двери. Владимир посмотрел на него, потом на Алену.

— Можно нам... — начал он.

— Нельзя, — отрезал конвойный.

Владимир вздохнул. Потом наклонился вперёд, насколько позволяли скованные руки, и заговорил тихо, так, чтобы слышала только она.

— Я знаю, что вы меня ненавидите. И имеете право. Я сделал много зла. Я донёс на Воронцова. Я убил управляющего. Я хотел убрать его из вашей жизни. Я думал, что если его не будет, вы станете свободны. Что вы сможете начать заново. Со мной. Как сестра. Как семья.

— Вы убили человека.

— Да. Я убил. Я не хотел. Я пришёл к нему, чтобы заставить его уехать. Угрожал, что расскажу всем, кто вы. Он испугался. Он бросился на меня. Я схватил верёвку... Я не помню, как это случилось. Я не хотел. Я просто хотел, чтобы он исчез.

Алена молчала. Внутри всё сжалось. Она смотрела на этого человека — красивого, благородного, который говорил о любви, — и видела перед собой убийцу. Не злодея. Не чудовище. Просто сломленного человека, который запутался.

— Зачем вы признаётесь? — спросила она.

— Потому что я не могу больше. Я не могу смотреть, как вы страдаете. Я не могу знать, что из-за меня Воронцов в тюрьме. Я не могу жить с этим.

— Вы пойдёте в Сибирь.

— Знаю. И я готов.

Он помолчал. Потом сказал тише:

— Я узнал, кто вы. Нянька рассказала. Я был раздавлен. Я полюбил вас как женщину. А потом узнал, что вы — моя сестра. Я не знал, что делать. Я не мог сказать вам. Я боялся, что вы возненавидите меня. Или, хуже того, возненавидите себя.

— Я не возненавидела.

— Знаю. Теперь знаю.

Он поднял на неё глаза. В них стояли слёзы.

— Простите меня, Алена. За всё. За управляющего. За Воронцова. За то, что я не смог быть тем, кем вы хотели меня видеть.

Алена смотрела на него. Внутри было что-то тяжёлое, горькое. Она не могла его простить. Но и ненавидеть не могла. Он был её кровью. Её братом. Частью её самой.

— Я не могу вас простить, — сказала она честно. — Пока не могу. Но я не хочу, чтобы вы гнили в Сибири.

— Я заслужил.

— Никто не заслуживает такого.

Она встала.

— Я пойду. Суд скоро.

— Алена.

Она обернулась.

— Что?

— Будьте счастливы. С ним. Я хотел для вас другого, но... он, кажется, любит вас. По-настоящему. А это дороже всего.

Она кивнула. И вышла.

Суд длился недолго.

Владимир дал показания. Сказал всё: как убил управляющего, как подставил Воронцова, как хотел убрать его из жизни Алены. Сказал спокойно, без оправданий. Судья слушал, не перебивая. Потом задал несколько вопросов. Владимир отвечал чётко, ясно. Как человек, который уже принял решение и не жалеет о нём.

Когда его уводили, он обернулся. Посмотрел на Алену. Улыбнулся. Тихо, виновато. И вышел.

Судья объявил: Владимир Левашов признан виновным в убийстве управляющего Ивана Прокофьева. Приговор: лишение дворянства, ссылка в Сибирь на поселение. Дело графа Воронцова закрыто. Все обвинения сняты.

Алена слушала и не верила. Всё закончилось. Дмитрий свободен. Она — дворянка. Князь — наказан. Но радости не было. Только пустота. И усталость.

Она вышла на улицу. Дмитрий ждал её у крыльца. Живой. Свободный. Он смотрел на неё, и в его глазах было всё: надежда, страх, любовь. Она подошла. Остановилась в шаге.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Ты свободна?

— Да.

— А я?

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, искренне.

— И ты.

Он обнял её. Крепко, так, что у неё хрустнули кости. Она прижалась к нему и закрыла глаза. Где-то наверху кричали птицы. Где-то ехали телеги. Город жил своей жизнью. А они стояли посреди этого города — двое, которые прошли через ад и выжили.

Через неделю они уехали. Не в Париж — Дмитрий сказал, что с деньгами туго. Поехали в его родовое имение — не Воронцовку, а маленькую деревню в Тамбовской губернии, которая осталась от матери. По дороге Алена молчала. Смотрела в окно. Потом вдруг сказала:

— Я хочу венчаться.

Дмитрий удивлённо посмотрел на неё.

— Венчаться?

— Да. По-настоящему. В церкви. С кольцами. Чтобы все видели.

Он долго смотрел на неё. Потом рассмеялся.

— Ты хочешь стать графиней?

— Нет. Я хочу стать твоей женой.

Он взял её за руку.

— Тогда венчаемся.

И в этот момент лошади вдруг встали. Кучер спрыгнул с облучка, заглянул вперёд. Потом вернулся к ним.

— Барин, — сказал он. — Там на дороге человек. Лежит. Раненый. Кажись, казак.

Глава 13. Раненый казак

Казак лежал на обочине, лицом вниз, раскинув руки. На нём была выцветшая синяя черкеска, перепачканная пылью и кровью, и папаха, съехавшая набок. Рядом валялась шашка в простых ножнах. Он был ещё жив — Алена увидела, как вздымается его спина, как пальцы скребут землю.

Дмитрий спрыгнул первым. Подошёл, присел на корточки. Перевернул казака на спину. Тот застонал — глухо, сквозь зубы. На его груди, под черкеской, расплывалось тёмное пятно.

— Кровь, — сказал Дмитрий. — Рана. Кто его так?

Кучер Егорыч, который уже видел всякое, покачал головой.

— Разбойники, барин. Или горцы. Тут всякое бывает. Дорога глухая.

— Помоги его перенести в повозку.

Алена уже вышла из экипажа. Она смотрела на раненого и чувствовала, как внутри всё сжимается. Казак был молод — лет двадцати пяти, не больше. Русые волосы слиплись от крови и пота, лицо бледное, но не испуганное. Скорее, удивлённое. Как будто он сам не понял, что с ним случилось.

— Осторожно, — сказала она. — Голову поддержи.

Дмитрий и Егорыч перенесли казака в повозку. Алена подложила под его голову свой плащ, свернутый вчетверо. Рана была неглубокая — сабельный удар, скользящий. Но крови много. Она разорвала на нём рубаху, осмотрела. Кость цела. Слава Богу.

— Нужно промыть и перевязать, — сказала она.

— У нас ничего нет, — ответил Дмитрий. — Только вода и вино.

— Давай вино.

Она промыла рану вином — казак зашипел, стиснул зубы, но не закричал. Потом Алена оторвала от своей нижней юбки полосу ткани и туго перевязала ему грудь. Он смотрел на неё всё это время — внимательно, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Никита, — ответил он. — Никита Ковалёв. Казак Донского войска.

— Откуда ты, Никита?

— Из-под Воронежа. Домой шёл. Демобилизован. Служил на Кавказе, а теперь вот... домой.

Он помолчал, потом добавил:

— На меня напали на дороге. Трое. Хотели коня забрать. Я отбился, но один успел саблей достать.

— Кто это был?

— Не знаю. Может, беглые. Может, свои. Не разглядел.

Он закрыл глаза. Алена видела, что он устал. Слишком устал. Она накрыла его своей шалью, хотя и сама дрожала от холода.

— Спи, — сказала она. — Мы тебя довезём. Где твоя семья?

— В Тамбове, — ответил он. — Мать. Сестра. Я к ним шёл.

Дмитрий всё это время стоял в стороне, скрестив руки. Он смотрел на казака с настороженностью. Алена понимала: он думает о том же, о чём и она. Случайный ли это человек? Или его подослали? После всего, что случилось, доверять было опасно.

— Егорыч, — сказал Дмитрий. — Гони. До Тамбова доедем — там и оставим его.

— Не доедет он, — сказала Алена. — Он слаб. Потерял много крови.

— И что ты предлагаешь?

— Возьмём его с собой. В имение. Пока не поправится.

Дмитрий посмотрел на неё. В его глазах было сомнение. Но он не стал спорить. Только кивнул.

— Ладно. Но если он что-то задумал — я его сам прикончу.

— Не задумал, — сказала Алена. — Я вижу.

Она не знала, откуда эта уверенность. Но она была. Что-то в лице этого казака — открытое, честное — говорило ей, что он не врёт.

Они ехали весь день. Никита спал, иногда бредил. Алена меняла ему повязку, поила водой. Дмитрий сидел рядом с кучером, смотрел на дорогу. Иногда оборачивался. Иногда их взгляды встречались.

К вечеру добрались до Тамбова. Никита очнулся, попросил пить. Алена дала ему воды. Он посмотрел на неё и вдруг сказал:

— Вы не здешняя. По говору слышно. Из Петербурга?

— Из Воронежа.

— А-а. А я думал — барыня. Руки у вас нежные. Не крестьянские.