Изгнанник

Глава 1,

в которой демонстрируется свинское поведение

Дамочек этих Митру́ц приметил, как только они сошли с поезда в Сова́те. Хорошие дамочки, при деньгах. И, что удачно, без мужского сопровождения. Бери, что называется, тепленькими.

Вначале-то Митруц присмотрел себе добычу поинтереснее – семейство из важного господина, его толстой жены и двух детишек с нянькой. Эти тоже были с деньгами, сразу видно. Господин серьезный – при саквояже и часах. И супруга с кошелкой. Саквояж, пожалуй, было бы непросто умыкнуть, а вот кошелку… Пышная домна[1] поставила ее возле ног, обмахиваясь веером, и почти про нее забыла. А тут еще дети, нянька, которая пытается их поймать, носильщики, крики, гудки, шум…

Очень удобный случай.

Нет, воровал Митруц нечасто. Если честно, то третий раз в жизни. И совсем этим не гордился. Просто припекло. Деньги очень нужны были, вот и решился. Сестре Лену́те об этом точно знать не надо было. Она-то считала, что он сегодня на станции носильщиком подрабатывает, таскает сундуки и чемоданы. Он и подрабатывал, когда мог. Да только тут сила нужна, крепкие руки. А откуда взяться силам, когда тебе десять и ешь ты не то чтобы вдоволь? Митруц мог похвастать лишь ловкостью рук да быстрыми ногами. Но кому нужны те руки и ноги, если они тяжелый сундук еле доносят до экипажа?

Так что Митруц тоскливо наблюдал, как разбирают денежных пассажиров более крепкие и выносливые соперники. Ему же доставались самые скромные путешественники. Но и на них заработать пяток-десяток баней можно было.

А сегодня Митруц снова решился на кражу. Решился, в общем-то, из-за Ленуты, которая вчера до ночи стирала, потом причитала и рыдала в плечо заглянувшей соседке, а утром с опухшими глазами снова ушла на работу в санаторий «Горное солнце». Думала, что Митруц не услышит, а он все слышал и все понял.

Сестра Ленута работала в санатории младшей прачкой. Постельное белье и полотенца стирали там же, в огромных чанах и машинах. А личные вещи гостей – тонкие, деликатные – разрешали забирать домой. За одну из этих вещей Ленуте и досталось: мол, испортила дорогую сорочку, гостья была крайне недовольна. Старшая прачка даже разбираться не стала – вычла Ленутино жалованье за две недели. Ну хоть расчет не дала и за порог не выставила – и на том спасибо. Поганая работа, но другой в Совате нет.

Ленута, конечно, бодрилась: мол, выкрутимся как-нибудь. Но Митруц понял: нечем выкручиваться. И так в долгах. И он, поразмыслив, решил разжиться деньгами как мог. Вот, например, за счет толстой жены важного господина. И ее багажа.

Он уже примерился было сделать рывок, но тут поймал хмурый взгляд То́мы Бо́рша из-под длинной спутанной челки. Тома стоял невдалеке, опершись тощей задницей на мятый капот своего «Форда-Т», и тоже разглядывал прибывших пассажиров. Автомобилей в Совате было всего с десяток, и этот пыльно-черный «Форд» все называли не иначе как «машина Томы» – чуть ли не единственный на весь городок таксомотор.

К прибытию поезда Тома своего железного коня даже помыл и начистил песком начинающие ржаветь ободы колес, так что «машина Томы» среди старых повозок и деревенских телег смотрелась прямо-таки по-королевски. Видать, Тома тоже присмотрел себе толстого господина с семьей или же договорился заранее, что повезет их на курорт. Потому что, перехватив мечтательный взгляд Митруца, Тома опустил правую ладонь вниз, «прижав» воздух, а потом щелкнул пальцами по деревянной пуговице красного жилета в районе груди.

Митруц понял жест безошибочно: «Мои седоки, не трогай» – и коротко кивнул. Нет, Томе переходить дорогу не с руки. Пусть везет жирных господ на место, а там посмотрим…

А тут еще к богатому семейству подошел поздороваться сам Мош Мустáцэ, и Митруц окончательно уверился, что с этими клиентами сегодня не нужно иметь дел. Мош Мустацэ, он же Дед Усы, он же сержант жандармерии Гео́рге Петре́ску, отвечал за порядок и безопасность на станции Совата. И попадаться ему на глаза точно не следовало бы. Поэтому Митруц присел за широкой телегой с сеном, прислушиваясь к разговорам невдалеке.

– Bună ziua, domnilor! Bine ați venit la Sovata![2] – поприветствовал пассажиров Мош Мустацэ и тут же перешел на русский, на котором изъяснялся вполне сносно. – Сержант Георге Петреску к вашим услугам.

Митруц понимал все: его лучшим другом последние пять лет был русский сосед Алешка, так что язык за это время Митруц выучил хорошо и бегло на нем болтал. Жаль, на все лето Алешка с родителями уехал домой.

– Макар Ефимович Король, купец первой гильдии, – пожал протянутую руку важный господин. – Супруга моя – Феврония Савельевна.

– Король! – расцвел в улыбке Мош Мустацэ. – Какое имя! Редже! Цар!

– Скажите, Георгий Петрович, тут всегда так жарко? – Феврония Савельевна махала белым веером так усердно, что шевелились даже пышные усы жандарма.

– Что вы, прекрасная домна! Настоящий жара начнется в августе, а сейчас июнь – можно говорить, прохлада!

– Диос милосердный…

– Вам нужно испить вода! Целебный, минеральный, из святой источник. Мату́ша[3] Мария, вода для домны и ее копии![4]

Митруц увидел, как к ним уже бежит тетка Мария с кувшином и стаканами на подносе, и хихикнул в кулак. Ничего целебного и минерального в воде тетки Марии не было. Вода – обычная, колодезная, разбавленная соленой из озера Урсу. Об этом, само собой, знали все местные, кроме приехавших курортников. И теперь Митруц, посмеиваясь, наблюдал, как толстая домна пьет теплую соленую воду и на лице ее появляется блаженная, хоть и кривоватая улыбка. Дети водичку тоже попробовали и немедленно начали отплевываться, чем заслужили пару легких подзатыльников от отца.

Зря он так. Дети часто поумнее взрослых бывают.

– О, мне гораздо лучше… – Купчиха перевела дух и уставилась на мужа: – Макар Ефимович, дорогой, где же наш экипаж?

– Такси подан и давно ждет, уважаемый господа! – Сержант Петреску пошевелил усами в сторону потрепанного «Форда-Т», и Тома тут же бросился обхаживать купца с купчихой и упихивать их, их многочисленные пожитки, детей и няньку в маленькую машину.

В итоге через несколько минут семейство было плотно упаковано в автомобиль, нянька и чемоданы поехали следом на телеге, Дед Усы снова приосанился и заложил руки за спину, а Митруц опять перевел взгляд на двух дамочек, приехавших без сопровождения.

Итак, дамочки. Домна – старая, сухая и прямая, как сосна. У таких, как по опыту знал Митруц, глаза есть не только спереди, но и на затылке. Такую может отвлечь только большой переполох, которого, увы, не наблюдается. Домна стояла, схватившись за ридикюль цепкими, как ветки шиповника, пальцами, и следила за происходящим внимательными совиными глазами.

А вот попутчица ее – рыжая домнишоа́ра[5] – выглядела куда занятнее. Барышня была миленькая и забавно крутила носом во все стороны, а бархатную сумочку на завязках держала кое-как, перекинув через локоть. Ай, какая промашка. Сразу видно: первый раз сюда приехала и очень дивится.

А чему удивляться? Вокзал как вокзал. В Ты́ргу-Му́реше, откуда поезд ходил каждый день, и то был побольше. Там хоть железная дорогая настоящая, а не мокани́ца, или узкоколейка, как здесь. После больших составов местные паровозики казались почти игрушечными. И все равно «игрушечный» поезд каждый день привозил в Совату новых и новых курортников. Сезон стоял самый жаркий, народу было полно, есть где разгуляться.

Рыжая барышня тем временем с любопытством разглядывала вокзал. А смотреть там, как считал Митруц, было особенно не на что. Низкое, длинное здание в один этаж, покрытое желтой штукатуркой. С того края, где к вокзалу лепился угольный сарай, стены совсем почернели от пыли и копоти: замажь хоть сто раз – толку не будет. Накрывала постройку высокая крыша с широкими козырьками, под которыми было удобно прятаться от дождя.

Окна вокзала были маленькие, в темных деревянных рамах. Внутри тоже не было ничего интересного – Митруц пару раз заглядывал. Там один большой зал со старыми скрипучими скамьями и громко тикающими часами. Еще есть окошко кассы и буфет – и тем и другим заправляла матуша Мария. На буфетном прилавке под пыльным стеклом у нее лежали коври́джи[6], посыпанные кунжутом, – твердые и древние на вид. Митруц ни разу не видел, чтобы кто-то польстился их купить. Да и сам он даже в голодный день предпочел бы забить такой ковриджей гвоздь, чем ломать об нее зубы.

Еще была комнатка начальника станции рядом с закутком дежурного, которая почти всегда пустовала. Господин начальник на станции появлялся редко, охотно сваливая всю скучную возню на Моша Мустацэ, а дежурный к прибытию поезда обычно болтался у путей и чесал язык с машинистом, чтобы потом вернуться в свою каморку, уронить голову на руки и сладко поспать до вечера.

Нет, смотреть на станции Совата было особенно не на что. И это было плохо. Потому что сейчас все пассажиры выйдут, носильщики выгрузят багаж, курортники рассядутся по экипажам – и все, тут будет затишье до завтрашнего дня. А ждать до завтра Митруц не собирался.

И тут ему все-таки повезло.

Дверь грузового вагона с грохотом отъехала в сторону, и оттуда на низкий перрон выскочила толстая свинья. За ней вторая, третья… Восемь. Всего Митруц насчитал восемь хрюшек. Обрадовавшись неожиданной свободе, они начали носиться по перрону, обнюхивая и обхрюкивая всех подряд.

В отличие от носильщиков, которые по одному сюртуку приехавшего точно определяли, какой толщины у него кошелек, свиньи не делали никакой разницы между пассажирами первого, второго и третьего класса, а были счастливы подружиться с каждым. Публика этого, понятно, не оценила. Особенно когда три крайне наглых хряка столкнулись в грязной луже, перемазались от головы до хвоста и понеслись дальше.

В толпе послышались тихие вскрики и сердитое ворчанье. В этот момент в дверях грузового вагона показался заспанный паренек с длинным прутом в руке – видимо, свинопас.

Он обвел перрон мутным со сна взглядом, лениво взмахнул хворостиной и крикнул: «Хэй-хэй!» Куда там! Свиньи и ухом не повели. Одна из них уже сунула пятак в чью-то корзину с яблоками, вторая залезла под лавку, намертво там застряла и начала визжать, будто ее режут, а третья почему-то пристала к старой и сухой домне с ридикюлем. Эта свинья подбиралась к ней то слева, то справа, а домна, прижимая к себе ридикюль, второй рукой с зонтиком тыкала в пятачок и изо всех сил делала вид, что ничего не происходит.

Послышались громкие крики:

– Да что же такое!

– Эй, сержант!

– Мама, можно я прокачусь на поросенке?

– Куда смотрит охрана? Прекратите это безобразие!

Мош Мустацэ вышел из полудремы, в которой пребывал после отъезда семейства Королей, открыл глаза и с ужасом понял, что на станции творится черт знает что, а он, сержант Георге Петреску, не принимает в этом никакого участия. Точнее, не делает ровным счетом ничего, чтобы прекратить балаган.

Он сунул в рот свисток, набрал полную грудь воздуха и пронзительно засвистел.

Свиньи восприняли сигнал не так, как рассчитывал сержант: они дружно подхватили свист, посчитав его прекрасной музыкой. Особенно старалась та, что застряла под лавкой. Остальные забегали с удвоенным усердием.

Суматоха поднялась и вовсе знатная.

Вот он, шанс!

Митруц надвинул кепку пониже на лоб, пригнулся и метнулся в самую гущу человечье-поросячьего балагана, ловко огибая сундуки, чемоданы и чужие ноги.

Рыжая барышня помогала своей пожилой спутнице отогнать свинью от багажа и совсем забыла про сумочку, которая так призывно болталась на локте. Никем не замеченный в суматохе, Митруц рыбкой скользнул ей за спину и на ходу вытащил из кармана руку с зажатым между пальцами бритвенным лезвием.

Вш-шух!

Тонкий шнурок завязки был перерезан в долю секунды. Митруц подхватил бархатный мешочек второй рукой, молниеносно спрятал его за пазуху и, не сбавляя скорости, метнулся к поезду. Пригнулся, нырнул под брюхо вагона, перекатился по шпалам и выскочил с другой стороны.

Тут для приличной публики начиналась настоящая глушь, а для Митруца – родные и знакомые места. Овраг, перескок через ручей, подъем, потом спуск под горку, в заросли лещины и молодых елочек.

Ищи-свищи теперь!

Пробежав насквозь густой подлесок, Митруц остановился и перевел дух. Вытащил из-за пазухи добычу, развязал мешочек в предвкушении.

Черт! Да что за невезение!

Все барышни любят побрякушки. Хоть парочка сережек в сумочке должна была найтись? Сережек, увы, не было и никаких других украшений. Сверху обнаружился блокнотик с карандашом. Митруц пробежал буквы глазами, ничего не понял – читать по-русски он не умел. Пошарил еще – нащупал деньги. Вот, уже неплохо. Денег оказалось до обидного мало. Ладно, и на том спасибо.

Следом Митруц вытащил из мешочка пригоршню конфет в желтых фантиках. Вот же! Большая уже барышня, а сластена. Одну из них он тут же развернул, засунул в рот и ощутил приятный холодок. Мятная. Ленута такие любит, надо ей оставить.

Митруц снова залез в сумочку и на самом дне нащупал наконец что-то стоящее. Вытащил на свет тяжелый серебряный медальон на цепочке. Вот оно! Взвесил на ладони и сразу понял: хорошая штука, не дрянь какая-нибудь. За такую дед Радул даст прилично, а главное – не спросит, откуда у Митруца такая дорогая вещица взялась. Радул – рома, цыган, и лишних вопросов никогда не задает.

Митруц подцепил грязным ногтем застежку – и медальон распахнулся. На правой половинке была фотокарточка рыжей барышни, Митруц сразу ее узнал. А на левой – какой-то чернявый парень со шрамом на брови. Фу, гадость какая. Милование любовное. Пялилась, поди, на этого чернявого и вздыхала.

Сама дура. Следить надо за своими вещами.

Митруц подцепил фотографии ногтем, повозился и с трудом выдрал их из гнезд. Карточку барышни, подумав, засунул в карман. Пусть и глупая домнишоара, но симпатичная. А чернявого вместе с фантиком от конфеты бросил на землю и, насвистывая, двинулся к городку, вполне довольный собой.

– Сержант Петреску, это просто недопустимо. – Леокадия Павловна Томилова, прямая как мачта, стояла посреди кабинета начальника станции и отчитывала сержанта жандармерии, словно нашкодившего гимназиста.

– Прошу вас, милая домна, прися…

– Я вам не милая. Я заслуженный преподаватель со стажем, которого вам не наработать за всю жизнь, учитывая ваш нездоровый цвет кожи и склонность к полноте. И это на лучшем курорте Трансильвании! На вашем месте мне было бы стыдно. Вы, сержант, должностное лицо, отвечающее за порядок и безопасность на станции и за ее пределами. И каким же выглядит это лицо?

– Каким? – Сержант отвесил пухлый подбородок и попытался рассмотреть свое отражение в мутном зеркальце, висящем на стене.

– Не обремененным выдающимися интеллектуальными способностями и осведомленностью о криминальной обстановке. Я глубоко возмущена.

– Поверьте, ми… домна Леокадия, я тоже весьма возмущен. И клянусь, что прикладу все усилия к тому, чтобы этот гнусный вор был поймат и понес кара. Прошу вас, присядьте. И вы, барышня пострадавши.

Тетушка Леокадия еще раз окатила сержанта ледяным взглядом и все-таки опустилась на предложенный стул. Софья Загорская присела на соседний и вздохнула.

Конечно, тетушка вслух этого не произнесла, но Соня немедленно почувствовала себя виноватой после того, как обнаружила пропажу сумочки. Взгляд Леокадии Павловны был красноречивее любых язвительных выражений.

И не то чтобы там было нечто особо ценное, потому что Сонины деньги и драгоценности тетушка в путешествии определила на хранение к себе. У Сони в мешочке было лишь немного мелочи, блокнот, конфеты и медальон. Пусть серебряный, не очень дорогой, но внутри хранилась Митина фотокарточка. Соня в поезде украдкой доставала медальон и любовалась на снимок, зная, что вживую Митю увидит еще не скоро. И представляла, что за время отсутствия он словно будет рядом.

А теперь медальон пропал вместе с сумочкой и остальным ее содержимым. От осознания этого неудержимо хотелось разрыдаться, и Соню останавливало лишь присутствие сержанта Петреску и стылый взгляд тетушки Леокадии.

«Ты помощник полиции с опытом или нет? – возмущенно проворчал в голове вымышленный попугай – так Сонин отец когда-то назвал ее внутренний голос. – Соберись! Вот тебе и дело нашлось на отдыхе».

«А ведь он прав», – подумала Соня. Можно принять участие в расследовании кражи, раз уж других интересных дел на этом курорте не предвидится. Под этим предлогом можно и от тетушки отлучаться. Потому что за последние несколько суток, проведенных в одном купе, Соня была готова ночевать хоть в тамбуре вагона, лишь бы не слышать от Леокадии Павловны очередных язвительных комментариев.

Замечаний хватило обо всем: об обслуживании, удобстве, скорости, плавности хода их поезда, всех поездов, вместе взятых, железных дорог как таковых и вообще транспортных достижений инженерной мысли, немилосердно портящих воздух.

Весь выученный Соней в университете запас риторических приемов за эти дни был применен не раз и несколько поистрепался. Или тетушка начала о чем-то догадываться. Но Соне уже казалось, что она ведет какую-то длинную и очень утомительную партию в шахматы, а противник, как нарочно, делает один коварный ход за другим, как будто хочет взять ее не умением, а измором.

Что ж, пусть будет кража. Тем более что Соня была лично заинтересована в том, чтобы найти и вернуть пусть не сумочку со всем содержимым, а хотя бы медальон.

Так что она внутренне собралась, сделала серьезное выражение лица и внимательно посмотрела на Георге Петреску.

– Господин сержант, – сказала она. – Если я все правильно понимаю, мне необходимо написать заявление о краже, так?

– Именно так, милая барышня. Вот, пожалуйста. – Он подвинул к ней лист бумаги и чернильницу. – Изложите как можно больше деталь, какие вещи были в сумка, их ценность, все, что вы видели. Можно по-русски.

Соня придвинулась к большому столу и начала писать, краем уха подслушивая разговор между сержантом и тетушкой.

– Скажите, домна Леокадия, вы заметили на перроне кто-нибудь подозрительный?

– Если быть откровенной, я бы никого из находящихся на станции не назвала добропорядочным человеком.

– И все же. Может, кто-то настойчиво крутился прямо возле вас?

– О да, сержант. Свиньи. – Тетушка произнесла это таким тоном, как будто имела в виду совсем не животных.

– Да, да, понимаю, свиньи. Большая суматоха. А люди?

– Боюсь, на станции не нашлось ни одного мужчины, который помог бы двум женщинам справиться с этим… нашествием диких зверей. Впрочем, меня это не удивляет. Было бы, по крайней мере, нелепо ждать хороших манер от местной публики.

– Ну что вы, домна Леокадия. Люди у нас простой, но добрый. Кража – это редкость. Поверьте, тут обычно теряют не вещи, а голову – от прекрасного климата!

Соня была уверена, что шутку эту сержант Петреску если не придумал сам, то подслушал у кого-то уже давно и использовал при каждом удобном случае, рассчитывая на теплую реакцию.

Со стороны Леокадии Павловны не донеслось ни звука. И, даже не поднимая головы от письма, Соня поклялась бы, что на лице тетушки не дрогнул ни один мускул, отвечающий за подобие улыбки.

– Сержант Петреску, потеря головы допустима лишь в единственном случае: если над ней нависает гильотина. Я бы вам настоятельно рекомендовала беречь этот орган, хотя в вашем случае он, видимо, не входит в список особо ценных.

Соня понадеялась, что сержант знает русский недостаточно хорошо, чтобы в полной мере прочувствовать весь тетушкин сарказм. Так и оказалось.

– Что вы, домна Леокадия, у нас опасный преступник обычно ждет веревка, никаких гильотин. В старину еще, бывало, на кол сажали. А за мелкая кража – только штраф и уплата вред.

– И возвращение имущества, разумеется.

– Конечно, конечно. Поверьте, это имущество барышня некуда деться из Соваты. Если оно где-то всплывет, мы тут же воришку цап-царап! О, вы уже закончили писать?

– Да, посмотрите, пожалуйста, все ли я правильно изложила.

Сержант подтянул к себе исписанный лист и пробежал глазами по строкам.

– Очень хорошо, барышня Софья. Очень подробно все изложен. О, вы отметили, что в сумке был серебряный медальон. Это прекрасно. То есть это ценный вещь, воришка обязательно попытается сдать его в ломбард. А тут я слежу. Понимаете?

– Если бы вы следили за происходящим более внимательно, мы бы сейчас не сидели тут, теряя время, – вставила тетушка.

– Ваша правда, зачем его терять. Заявление я принял, ваша с барышней забота теперь – отдыхать, поправлять здоровье и ждать хороший новость от сержант Петреску. Вы остановились в «Горное солнце», я полагаю?

– Разумеется. Надеюсь, наш экипаж нас дождался, а не исчез так же бесследно, как сумочка моей племянницы.

– Не волнуйтесь, домна Леокадия, я лично вас провожу до лучший экипаж и прослежу, чтобы ничего не случилось. Пойдемте, прошу вас.

Уже на улице Софья тихо спросила у него:

– Скажите, господин сержант, а сколько в Совате ломбардов?

– Два, милая домнишоара, всего два. Но вам совершенно не нужно о них беспокоиться. Это теперь моя забота.

Соня вежливо поблагодарила сержанта, но, садясь в экипаж, подумала, что доверить этому человеку расследование – все равно что поручить свинье охранять буфет.

Кажется, распутывать кражу так или иначе придется – самой или с помощью местной жандармерии.

Глава 2,

в которой возникает парадокс поплавка

Всю дорогу до курорта тетушка хранила молчание, и Соня была даже благодарна ей за это. Видимо, последний запас красноречия Леокадия Павловна исчерпала в беседе с сержантом Петреску.

Соня же ехала в тишине, не пытаясь рассматривать пейзаж за пыльными прозрачными шторками. «Лучший экипаж», предоставленный жандармом, оказался душным и тряским ландо (кучер называл его «кале́ш»), которое немилосердно скрипело и подпрыгивало на ухабах. Тетушка превозмогала дорожные неудобства со свойственным ей стоицизмом, но губы нет-нет да и сжимались в тонкую полосу, когда эта колымага делала очередной нырок, проваливаясь в яму.

Хорошо, что дорога оказалась короткой, и, выбравшись, наконец, из тесной «коробки», Соня не без удовольствия вдохнула свежий воздух. Здесь было прохладнее, чем на раскаленном вокзале. Пахло солью, свежестью, йодом, хвоей…

Ландо привезло их к главному входу санатория «Горное солнце», и Соня, взглянув на здание, была покорена с первого взгляда. В Румынии она еще никогда не была и теперь с любопытством рассматривала местную архитектуру. В Тыргу-Муреше им пришлось спешно пересаживаться на поезд узкоколейки, и рассмотреть вокзал Соня не успела, на станции Соваты недолгое изучение архитектуры закончилось кражей. Но теперь можно было никуда не торопиться и ничего не опасаться, и она с удивлением разглядывала диковинное здание, не понимая, к какому стилю его отнести.

Вот Санкт-Петербург, к примеру, очень узнаваем: величественный, впечатляющий, с широкими проспектами и монументальными дворцами. Рим такой же, а еще, гуляя по нему, понимаешь, на каком фундаменте вырос город Петра. Константинополь неповторим своим восточным колоритом, а Берлин – строгостью линий и форм.

Но какие традиции зодчества повлияли на это строение, Соня решить не могла. Трехэтажное здание санатория было построено из серого камня, стены выше первого этажа были оштукатурены. Венчала постройку высокая черепичная крыша с большими навесами. Второй и третий этаж опоясывала галерея деревянных резных балконов в итальянском стиле. По бокам возвышались игривые башенки, а на верхнем этаже виден был ряд «трефовых» арок. Окна – высокие и чистые – были забраны в рамы темного дерева, что хорошо контрастировало с белыми стенами.

В общем-то, в облике этого здания между собой контрастировало все, и это странным образом выглядело не разнородно и неряшливо, а даже гармонично.

– Софья, ты снова витаешь в облаках?

Тетушкин голос вернул Соню к реальности, и она поспешила внутрь. Номер им достался на втором этаже. В центре его была просторная гостиная, по ее бокам располагались две двери, ведущие в спальни, в каждой из которых была своя туалетная комната. Леокадия Павловна без колебаний выбрала левую и распорядилась отнести свои вещи туда. Потом прошлась по комнатам – пощупала плюшевую зеленую обивку мебели, понюхала полотенца и цветы, стоявшие в вазах, провела белой перчаткой по столешнице темного дерева, внимательно рассмотрела палец и вынесла вердикт: