Не бойся, тебе понравится

Кстати о роже... Может, ему стало нехорошо и он поехал в больницу? Кто знает, как его там побили...

Подумав, решаю, что больница отпадает, иначе бы он утром сюда не потащился. Очевидно же, что он поехал к ней. Очевидно и... неприятно.

Не знаю, какая вожжа мне вдруг попала под хвост, но мне стало буквально жизненно необходимо выяснить, в стенах он универа или уехал. Если не уехал, то почему не прохлаждается тут вместе со всеми?

Окон в спортзале, конечно, нет. Вернее, есть, но спрятанные за решёткой у самого потолка. А вот в раздевалке... оттуда открывается прекрасный вид на территорию у входа.

И на парковку.

- Я сейчас, на минутку, - поднимаюсь с матов и вдоль стены иду на выход.

- Ты куда это? - оживает Аделина, но я решаю, что признаться ей в подобном крайне глупо и даже стыдно. Да мне даже для самой себя стыдно признать, что я как идиотка иду убедиться, что Эмиль не повёз простудившейся Мие апельсины.

Зайдя в раздевалку я, не смотря по сторонам, целенаправленно чешу к окну по "женской" половине и, приподняв поломанные ламели жалюзи выдыхаю... блестящий от дождя "Скай" стоит на парковке. Он всё-таки к ней не поехал.

...и только потом слышу за спиной едва уловимый шорох.

Оборачиваюсь и вижу... Ветров. Вытянув длинные ноги сидит в самом конце лавки на "мужской" половине и откинув затылок к стене, смотрит на меня.

Есть что-то такое в наших взглядах, что так просто не описать словами. Это не искры, не фейерверки и даже не ненависть, наши взгляды - сети, в которые мы ловим эмоции друг друга. И каждый раз они совершенно иные.

Сейчас я смотрю на него немного сконфуженно - будто меня застали на месте преступления, а он смотрит на меня... изучающе. И этот его взгляд... Бог точно был в ударе.

Стреляю глазами по сторонам - мы здесь абсолютно одни.

- Идёт?

От его хриплого слишком "мужского" голоса мой жалкий мотор разгоняется на допустимые двести двадцать.

- Кто идёт?

- Дождь. Ты же на дождь смотрела?

- А... ну да, - соглашаюсь и в нерешительности топчусь на месте. А впрочем, раз он первым начал диалог: - А ты чего не в зале?

- Голова болит, - отрезает и, прикрыв глаза, отворачивается.

Медленно подхожу ближе и вижу как из его рассечённой брови сочится кровь. Не ручьями, но на виске, как и ребре ладони темнеют разводы бурых пятен. Зрелище не для слабонервных, скажу я вам.

- Тебе бы в медпункт.

- Зачем? - не открывая глаз.

- Ну... у тебя там кровь.

- Вся не вытечет.

И вот тут меня накрывает... Точка кипения достигла своего апогея.

- Господи, ну что ты за человек такой? Почему надо постоянно изображать из себя кусок дерьма? Неужели нельзя ответить нормально?! Я же нормально с тобой! Ты же постоянно со мной так, будто тебя бесперестанно тошнит!

Эмиль открывает, наконец, глаза и, повернув голову, смотрит на меня с неподдельным удивлением.

От бешеного всплеска адреналина я тяжело дышу, прямо чувствую, как под тонкой спортивной майкой ходит ходуном сердце. Он взбесил меня! Достал своим молчаливым презрением! И если он пошлёт меня сейчас куда подальше - я в долгу не останусь. Выскажу всё, что накипело за эти недели и выражения подбирать не буду!

Но он не посылает меня и даже не злится, наоборот, уголок его разбитых губ едва заметно дёргается вверх.

- Пожалуйста, не подашь? - кивает на вешалку напротив, а потом опускает взгляд на свою ногу. - Связки потянул по ходу, не наступить.

В изумлении делаю то, что он попросил - снимаю с вешалки серую спортивную сумку и аккуратно ставлю на его колени.

Эмиль, морщась, словно даже этот звук приносит ему невыносимую боль, медленно расстёгивает молнию сумки и достаёт что-то похожее на плотную тканевую косметичку.

- Не поможешь? - протягивает "косметичку" мне.

Всё ещё не отходя от шока от его кардинальной перемены, беру вещь в руки и, присев рядом на скамью, раскрываю. Это не косметичка, это аптечка. Здесь перекись, бинт, пластырь, блистеры с довольно сильным обезболивающим.

Больше ничего не спрашивая, отвинчиваю крышку с перекиси и лью жидкость на ватный диск. Затем медленно подношу диск к его лицу и аккуратно убираю с рассечённой брови подтёки крови.

Эмиль плотно смыкает веки и расслабленно откидывает голову назад. Он спокоен. Он мне доверяет. Внутри меня же словно взрываются маленькие вулканы, и я счастлива, что он не видит то, что со мной творится, потому что я более чем уверена, что всё без труда читается по моему лицу.

Шок, неловкость, бешеное волнение, градус которого зашкаливает за все разумные пределы, когда уже следующий ватный диск касается уголка его губ, которые вблизи оказались такими чувственными...

Я обрабатываю его раны неторопливо, со стороны может показаться, что я растягиваю извращённое удовольствие лицезреть увечья. Наверное, это примерно так и есть, потому что я впервые могу бесперепятственно рассматривать так близко его лицо: видеть едва заметные тонкие шрамы, полученные в неравных боях, смотреть, как подрагивают его ресницы, как густые брови непроизвольно чуть хмурятся, когда ватный диск касается очередной ссадины.

Он красивый. Не той смазливой красотой, что зачастую нравится девчонкам моего возраста, его красота не в правильности черт, не в ярких акцентах. Его красота какая-то... грубая. Он - мужчина. И рядом с ним внутри меня вдруг начала рождаться женщина. Ловлю себя на мысли, что смотрю на его губы слишком пристально и фантазии мои сильно далеки от благопристойных.

Совершая механические движения рукой по стёсанной скуле, нагло опускаю глаза ниже и осматриваю его спрятанный под чёрной футболкой пресс, и даже, - О, боги! - стреляю взглядом чуть ниже внушительной пряжки ремня.

- Туда меня не били, обрабатывать не нужно, - произносит он, и я вспыхиваю кремлёвской ёлкой.

Боже, как же стыдно!

Неловко дергаюсь - банка с перекисью падает на пол, растекаясь лужей под подошвами наших кроссовок.

Он смотрит на меня с иронией и улыбается. Не губами, нет, вместо его травмированных губ это делают его шоколадные глаза.

- Да пошёл ты, - парирую не слишком уверенно и с приличным опозданием.

А теперь пришла очередь улыбаться и губам... И кто бы мог подумать, что такая обычная эмоция как человеческая улыбка способна разогнать кровь похлеще чем вагончики на американских горках.

Неожиданно улыбаюсь тоже и смотрю на его пораненные губы, на краешек белоснежных зубов.

Разве может улыбка избитого мужчины вызывать такиеэмоции? Глубинные, слишком чувственные, затрагивать чересчур интимные струны моей заскорузлой женственности.

Теперь я понимаю, что нашла в нём Мия. Что нашли в нём все, кто тайно вздыхает по Эмилю Ветрову...

И он смотрит на меня в ответ, очень пристально и его взгляд загорается каким-то дурным огнём. Слишком... мужским.

- Ветер, ты тут? - в дверь появляется Гарик и осекается, когда видит нас вдовоём. Не знаю, что в этот момент читалось на наших лицах, но лицо Гарика буквально перекосило. - А чего это вы тут делаете, дети мои? - рисует улыбку и входит в раздевалку.

У Гарика потрясающе открытая улыбка, но это просто улыбка, каких тысячи. Она красивая, но... пустая, как выпотрошенная тыква на Хеллоуин.

- Оу, у вас тут медицинский кабинет, - присоединяется, подняв с пола тюбик вытеченной перекиси. - Лея, - "играет" бровями, - я тоже сильно ранен. Вот сюда, - трогает рукой левую половину груди. - Не обработаешь мне раненное тобой же сердце?

Я готова придушить его голыми руками от злости!

Он пришёл и всё испортил! А ведь мы только-только начали находить контакт...

Хотя от мысли какой именно контакт скулы однозначно запылали снова.

Схватив пластырь, быстро леплю его на бровь Эмиля.

- Ногу медсестре покажи.

... и спешно ретируюсь из раздевалки.