– Кого вы ищете? – прошамкала она беззубым ртом.
– Где весь народ? – спросил Хасан.
– Там они, – костлявой рукой старуха подняла свою сучковатую палку вверх, – у мечети, дьявола казнят…
– А где мой отец, тетушка?
– Какой еще отец?
– Слепой Ливинд.
– Он-то и есть дьявол!.. – буркнула старуха и исчезла за воротами.
– Это еще что?.. – в недоумении пожал плечами Хасан.
– Любимый, скорее! Чует мое сердце, беда с отцом! – взмолилась Муумина. Слезы застыли в ее глазах.
– Я сейчас! – крикнул Хасан, пораженный переменой в девушке. Она стала бледная, как туман.
Хасан взлетел на своего усталого, но, как всегда, готового исполнить волю хозяина коня и помчался по узким переулкам туда, где виднелся вонзившийся в небо минарет.
А на площади перед мечетью и капле дождя негде было бы упасть: и стар и млад – все здесь. Народ всюду – и на плоскокрыших саклях, и на деревьях, и даже на минарете. В центре площади высился столб, к нему был привязан несчастный Ливинд. Рядом развели костер, это чтобы раскалить железные щипцы, которыми собирались выжечь глаза внезапно прозревшему Ливинду. На лице у бедного старика был написан ужас, и он все шептал:
– Люди, сжальтесь надо мной! Люди, я же ваш односельчанин, на мне нет никакого греха, а хоть бы и был, пощадите, простите… Лучше убейте меня. Не могу я больше жить слепцом… Оставьте мне глаза!.. – При одной мысли, что он снова не будет видеть, кровь стыла в жилах Ливинда. – Неужели среди вас нет ни одной доброй души?.. Так будьте вы прокляты!.. Хасан из Амузги, где ты? Приди, спаси мня! – крикнул он в отчаянии.
Вокруг стоял невообразимый гвалт. Слова Ливинда ни до кого не доходили. Люди словно бы потеряли свое человечье обличье. Все были как одурманенные. Во всех своих бедах, во всех болезнях и напастях они теперь винили Ливинда, считая, что это он дьявольскими наваждениями навлек на них немилость аллаха. И почти каждый был полон кровожадного вожделения увидеть своими глазами, как будет корчиться от боли мнимый виновник их невзгод. Ослепленные гневом люди всегда страшны. Религиозные фанатики в таких случаях страшны вдвойне. А здесь, в Куймуре, именно религиозный фанатизм нашел свое крайнее проявление.
И вдруг во всем этом кошмаре до слуха Ливинда, как сквозь сон, донеслись слова:
– Белый всадник, белый всадник!..
Это кричали дети. Затем возглас подхватили и старшие. И площадь загудела с новой силой, а из-за поворота действительно появился, как в сказке, белый всадник. Люди расступились, освобождая дорогу мчащемуся всаднику, и он влетел на майдан.
– Остановитесь! – крикнул всадник, и его голос словно бы пронзил сердца взбешенных людей и приковал всех к месту. Закружился белый всадник на вздыбившемся коне, разбежались те, кто калил на костре щипцы, отступили к мечети почтенные правоверные во главе с ковыляющим Ника-Шапи, – говорят ведь, у ничтожного человека и шаг неровен. Бедняга Ливинд сияющим взором, восхищенно глядел на белого всадника… Тот легко спешился, подошел к столбу и, выхватив кинжал, ловко разрезал веревку, освободил отца Муумины, затем, уже почти спокойно, обратился к растерянным куймурцам:
– Пусть подойдет ко мне самый почтенный и уважаемый из вас! Если, конечно, от потери рассудка вы еще не лишились памяти…
Наступила тишина. Все словно онемели от столь неожиданного явления спасителя. Никто не решался подойти к этому ангелу. Да, да, многие уже шептали, что это наверняка ангел-спаситель Джабраил. Наконец вперед вышел Ника-Шапи, робко пододвинулся к всаднику…
– Ближе! – сказал, как отрезал, Хасан из Амузги и, когда тот подошел совсем вплотную, проговорил: – Что же это ты, уважаемый, допускаешь такое? Святого человека обижаете!..
– А с кем имею честь говорить, хотелось бы мне знать? – с трудом приходя в себя от первого испуга, спросил Ника-Шапи.
– Ну что ж, хочешь, так знай, я – сын Ибадага,[20 - Ибадаг – пророк.] – ответил Хасан из Амузги и показал в небо. – Понятно?
– Да, да! Но…
И тут свершилось самое неожиданное, Ника-Шапи вдруг повалился на колени. Хасан из Амузги поднял его и проговорил:
– Скажешь людям о том, что услышал от меня, как только мы уйдем! – С этими словами Хасан подошел к Ливинду и обнял его за плечи. – Я рад приветствовать тебя, почтенный Ливинд! За что они так с тобой? В чем твоя вина?
– Моя вина? Вот… – Он дрожащими от радости руками потрогал свои глаза, потом посмотрел в небо. – Я вдруг стал видеть!.. Людей… Тебя вижу, белый всадник!..
– И что же это вы, почтенные?.. – обернувшись к народу, сказал Хасан из Амузги. – Сами, что ли, ослепли? Радоваться надо вместе с ним, а вы решили его казнить! Как же так! У человека такое счастье, а вы его… Откройте пошире свои глаза. Посмотрите, как прекрасен мир и как много в нем места для всех!..
– Удивительный мир! Его нельзя не любить. Им нельзя не дорожить! – уже совсем смело и спокойно сказал Ливинд. – Ах, если бы моя дочь была здесь!.. – Он намеренно громко высказал свое великое желание, в надежде, что этот волшебный человек, который все может, услышит его и совершит еще одно чудо…
– Она скоро будет здесь, уважаемый Ливинд! – сказал Хасан из Амузги…
И не успел он договорить, как по той же дороге на майдан прискакал еще один всадник. Спрыгнув с коня, он подбежал к Ливинду…
– Отец!..
– Муумина! Голос твой, а… Что это?..
– Что, отец?
– На тебе мужская одежда.
– А как ты узнал, отец? – удивилась Муумина.
– Я вижу, дочь моя!
– Это правда, отец? Ты видишь меня? – Ее большие сияющие глаза засветились радостью.
– Да, дочь моя, я вижу тебя!
– И других видишь?!
– Да, и белого всадника тоже…
– Отец, отец! Родной мой, добрый, хороший, как я рада за тебя! Слышите вы, люди, мой отец больше не слепой!.. А за что же они тогда хотели тебя казнить?
– За то, что я стал их видеть, за то, что тебя и твое счастье хотел видеть, Муумина… – и он обнял ее, прижал к себе. – А знаешь, я тебя такой и представлял, дочь моя!
– Пойдем домой, пойдем, отец! – и Муумина потянула его за собой.
Ведя на поводу сразу двух лошадей, пошел за ними и Хасан из Амузги. На майдане остались пораженные и недоумевающие куймурцы. Им было чему удивляться. Такого в Куймуре еще не случалось. Суеверные души людей охватил трепет. В них перемешались разные чувства: радость и зависть, разочарование и удивление…
Едва Хасан из Амузги скрылся из виду, народ хлынул к Ника-Шапи. Он повторил им то, что сказал белый всадник. Слова полетели из уст в уста со скоростью молнии. Все переполошились. Одни перепугались, что могут, чего доброго, и пострадать от гнева всевышнего за чрезмерное свое усердие, другие стали утверждать, что они, дескать, были против надругательства над божьим человеком, и во всем происшедшем обвиняли одного только Ника-Шапи. А те, кто вместе с ним судили и рядили, как им поступить с Ливиндом, теперь отказались от него и, больше того, решили изгнать из мечети. Недаром ведь говорится: жизнь – колесо и, как оно, крутится.
Ника-Шапи, чтобы избежать лишнего возмущения и нарастающего гнева, который, того и гляди, мог прорваться в народе и обернуться расправой над ним прямо тут на майдане, молча подчинился и поспешил убраться, решив, видно, что бегство – лучшее спасение от гнева.
Муумина места себе не находила от нежданной радости. Вся светилась, как может светиться истинное, чистое и непосредственное дитя природы. Только войдя в дом, она на минуту изменилась в лице, стыдливо зарделась оттого, что перед Хасаном во всей обнаженности предстала их крайняя бедность. За те дни, что Ливинд сидел в яме, у них растащили последнее, даже кизяка не оставили, чтобы разжечь огонь в очаге, не говоря уже о том, что увели овец и единственного козла.
– Чем же мы угостим нашего желанного и дорогого гостя, дочь моя? – забеспокоился Ливинд.
– Даже яиц у нас нет, чтобы хоть яичницу приготовить, и хлеба тоже нет… Ничего нет! – развела руками Муумина. – Ну и люди! Свои ведь, ладно бы чужие…