Увы, во младости Вольдемару не хватило мудрости либо отеческой подсказки проучиться на медицинского работника, ходя бы среднего. Он был по специальности крановщик, но нахально писал в объявлениях: приём ведёт доктор Филоненко. Диплом врача, желанная, но совершенно не сбыточная мечта лишала его душевного покоя. С одной стороны, зависть ко всем обладателям сего государственного ярлыка о высшем медицинском образовании, с другой – страх перед уголовным кодексом за фальсификацию. Его до нервных тиков бесило, что наехавшие в Рыбницу псевдоцелители, у которых, к слову сказать, также никаких дипломов не имелось, срывали явный куш, падкий на сенсации простодушный обыватель к ним валил толпами. Шарлатаны объегорили шарлатана.
Когда в поле зрения появился человек с настоящим дипломом, и не просто врач, а военный врач, к тому же кое-что умеющий в области парапсихологии, экстрасенсорики, мануальной терапии, Вольдемар тут же кинулся на перехват. «Будешь моим помощником, – не моргнув глазом, безапелляционно заявил он Геннадию. – Я из тебя человека сделаю. Развернёмся, брат, барыши начнём заколачивать».
Савватиев с ещё не угасшим после перипетий военной службы задором хотел было отвесить ему пару лещей на такую беспринципную наглость, однако не успел. Экзальтированная дамочка, завидев издали Вольдемара, принялась причитать, размахивать руками, требуя вернуть деньги, так как после его лечения она чуть богу душу не отдала. Потом решительно рванулась на перехват, продолжая уже не просто кричать, а бесноваться. Вольдемар исчез мгновенно, как нашкодивший котяра. На том знакомство и закончилось. Гена вычеркнул крановщика-целителя из жизни. Но поскольку она, жизнь, вновь преподнесла, возможно, в подарок, сей уникальный экземпляр, Гена остановился, принялся не без любопытства рассматривать.
Шляпа с широкими полями, длинный кожаный плащ, белый атласный шарф, ботинки с острыми щегольскими носами, подмышкой не первой свежести пергидрольное существо, довольно-таки прожжённой наружности, оба окутаны оранжевым полумраком. Скамейка была как раз под фонарём, световой поток съедался кроной каштана, под сенью которого и нашла себе крамольное уединение сомнительная парочка.
– Владимир э… Михайлович, насколько мне память не изменяет? – Савватиев лихо переадресовал ехидные тональности в ответный реверанс, при этом стараясь держаться в рамках приличия, как-никак диалог вёлся в присутствии дамы, посему, притворно-учтиво склабясь, поинтересовался: – Как поживаете, коллега?
– Да вот, по-прежнему напарника ищу. Одному трудновато в последнее время, народу много. Правда, Альбиночка? – он запустил под полу её плаща лапу, принялся тискать, дамочка сипловато захихикала, видимо, была простужена.
– Кабинет у тебя там же, в доме культуры?
– Пришлось дислокацию сменить. Директорша аренду завысила. Теперь в гостинице, в бывшей бильярдной на первом этаже, рядом с постом дежурного администратора. Тоже дороговато. На двоих было бы терпимо.
– Так понимаю, это приглашение?
– Хи-хи-хи, – засипела подруга, Вольдемар ущипнул за сосок.
Геннадий вдруг остро ощутил неотвратимое угасание прелести октябрьской иллюзии, взамен которой по неизбежной вероятности очень даже скоро грядут сирые непогоды с невзрачным поприщем добывания средств на пропитание. И, увы, не без присутствия сего постперестроечного отброса. Филоненко, картинно чмокнув белобрысую в щёку, поднялся, подошёл, протянул руку. Гена хладнокровно пожал, даже улыбку натянул на губы. Компромисс предстоял не из приятных. Но… надо было кормить семью.
Потом они вели совместный приём. Люди оценили тандем, результаты лечения, в принципе, были неплохие. Пациентов прибывало и прибывало. Настал момент, когда Вольдемар взбрыкнул, потребовал перераспределения дохода в свою пользу, так как его здесь было всё: и аренда, и налоговая, и договор с бандитами, которые взамен мзды за крышевание приводили свои семьи на лечение. Да и сами были не прочь спинку помять. Потом партнёр возомнил, что успех дела – его и только его заслуга и что им надо работать порознь. Геннадий, к тому времени освоивший нюансы взаимоотношений с налоговой, горсоветом, санэпидстанцией, гостиничным руководством, с лёгкостью согласился разойтись. С такой же лёгкостью преодолел все круги административных тартаров, получил разрешение на работу, аренду кабинета, даже ухитрился в Тирасполе у министра здравоохранения оформить сертификат на оказание медицинских услуг. И стал принимать пациентов уже один.
Поток больных, естественно, вскоре перераспределился. И не в пользу «доктора» Вольдемара. «Мне бы твой диплом, уж я бы тогда», – в запальчивости выкрикнул Филоненко у директора во время утверждения раздельного графика работы кабинета «нетрадиционной медицины». Гена тогда вместе с хозяйкой гостиницы улыбнулся. И в то же время внутренне напрягся, интуитивно предположив, что вслед за необдуманным возгласом должно последовать нечто гадкое и уже хорошо обдуманное.
Вольдемар не замедлил весьма проворно исправлять ситуацию. Подкупил за не ахти какие посулы девицу лёгкого поведения из соседнего бара, чтобы та, когда на приёме работал Савватиев, подсаживалась в очередь и в непринуждённом разговоре давала понять, что этот Геннадий Петрович вообще никто, шарлатан и жулик, что пользы от его лечения никакой, только деньги дерёт. Женщины, дежурившие на ресепшене, всё это видели и слышали. Они-то как раз любили не щедрого на посулы Вольдемара, а Геннадия, поскольку он каждой уже успел в чём-то конкретно помочь, бесплатно, естественно. Точно так же к Савватиеву относился и владелец бара, ему доктор вывел почечные камни, избавив от весьма травматичной операции, которую хирурги уже поставили в план. Женщины всё пересказали Гене, он хозяину бара, где сия жрица, официально числясь кем-то, имела постоянных солидных клиентов, обслуживала тут же, в гостинице.
Хозяин, брезгливо скривив пухлые губы, велел девице убираться прочь, чтоб духу её больше не было. Поскольку считался бандитом, как, собственно, и все предприниматели лихих девяностых, то без особых душевных усилий распорядился отбить охоту Вольдемару творить козни в дальнейшем. Недальновидный конкурент попал в травматологическое отделение, где провалялся около месяца. После выписки благоразумно уехал куда-то. Оказалось, что сам он был не из Рыбницы. Бог ему судья.
Работать приходилось дотемна. Поскольку за лечение брал недорого, люди шли и шли. Мануальная терапия, бесконтактный массаж. Естественно, при обязательной консультации с лечащими врачами поликлиники. Часто бывало, врачи сами направляли к нему в кабинет своих больных. Документы учёта-отчётности старался вести регулярно, поскольку частенько заглядывали налоговые чиновники, надзорные службы горсовета. Со временем в кабинете перебывали многие важные персоны. Начальник милиции, например. Дамы из городской администрации, руководства металлургического завода. В один прекрасный день обратилась зам. генерального директора горпищеторга. Совсем ещё молодая женщина, миловидная. Возможно бы, она показалась Гене и красавицей, но взгляд… Таких даже на космодроме, у тамошних генералов, не встречал. Зенитно-ракетный комплекс, а не взгляд.
Поначалу Савватиев оробел перед этими разящими всё и вся «ракетами». Но, просканировав её пока ещё стройное тело, обнаружил банальное смещение позвонков, в связи с чем воспалились ущемлённые нервные корешки, развился занудный радикулит, против которого были совершенно бессильны дефицитные импортные обезболивающие, весьма, к слову сказать, дорогие уколы. Тут уж не до политеса. Предложил раздеться до пояса, лечь на живот и расслабиться. Она с лёгкостью согласилась. Первый же сеанс избавил от мучительных, разъедающих психику болей. Гена настоял, чтобы курс лечения был не менее недели. Снять воспаление, закрепить позвонки. Во время сеансов беседовали о том о сём. Как-то ненавязчиво она вызвала на откровенность. Савватиев бесхитростно выложил своё житие-бытие как есть, как было.
– Так Вы в прошлом войсковой врач? – однажды переспросила она, улыбнулась и, придав лицу очень важное выражение, произнесла небольшую официальную речь: – Геннадий Петрович, по законодательству, военные доктора могут работать и в качестве санитарных врачей. В нашем учреждении как раз освободилось место санэксперта. Завтра жду к девяти ноль-оль. Я уже говорила с генеральным о Вас. Он, в принципе, не против. Тем более что Вы у нас герой, защитник Приднестровья. Мы навели справки.
По армейскому опыту принципиального правдолюбца Савватиев навёл ужас на работников столовых, ресторанов, кафе, банкетных залов, а также на директоров магазинов и торговых объединений. Предыдущий докторишка, из аборигенов, только и делал, что хабарничал. Директора даже как-то привыкли и не особенно беспокоились о состоянии своих объектов. К приходу «суровых» санитарных инспекций готовили внушительные продовольственные пакеты, накрывали стол, из потаённых закромов доставали дефициты. Потом расходились полюбовно. И такая рапсодия длилась годами. Сластолюбивый предшественник справил себе трёхкомнатную квартиру, новенькие «жигули»-шестёрку, обрядил жену и дочь в импортные дублёнки. После того как сманили в иное ведомство на более высокую зарплату, никто особого сожаления не выказал. Не ведали, даже в самых жутких предзнаменованиях, кто придёт на его место.
В первую же проверку Савватиев разнёс в пух и прах одно из торговых объединений. Такого бедлама припомнить не мог, как ни старался. Всё неправильно, всё в нарушение существующих норм, инструкций, законов. Сражение под Прохоровкой, Сталинградская битва, Куликово поле! В понедельник утром доклад на общем совещании. Бледные, испуганные лица. Гневная разоблачающая речь с трибуны, смятение и ужас в зале. И саркастическая ухмылка генерального: погодите у меня, я вас не так ещё.
Последующие три года семья нужды уже не знала. По вечерам Гена продолжал мять спины, вправлять позвонки, творить чудеса исцеления. Да и пенсия какая-никакая начислялась регулярно. Три источника дохода, классическая по Генри Форду схема безбедного существования. Елена пользовалась авторитетом и уважением в школе. Ей часто выписывали премиальные за высокую успеваемость подшефных классов. Сынишка приносил одни пятёрки, посещал художку, ходил в бассейн. В Приднестровье сохранялась некоторое время советская система государственности. Потом всё перевелось. Государственные структуры стали разваливаться, их шустро прибирали к рукам всевозможные дельцы, жулики-приватизаторы, бывшие партийцы, откровенные бандиты. Разогнали в конце концов и горпищеторг.
Это было чуть позже. Однажды на приём пришла невысокого роста женщина, моложавая, удивительно грациозная. Как обычно, проблемы со спиной. Разговорились. Она оказалась руководителем детского танцевального коллектива. Им предстояло выступление в Польше, городе Кракове на конкурсе спортивных бальных танцев. Руководство металлургического завода выделило автобус, огромный новенький «Икарус». Был создан оперативный родительский комитет. Но вот медицинского работника ещё не назначили.
– Поедемте, Геннадий Петрович? Кстати, Вы не видели ещё наших ребятишек. Завтра в доме культуры конкурс между районами. Приедут коллективы Молдовы, из Каменки, Дубоссар, Тирасполя, Григориополя. Мы Вас приглашаем.
Это стало очередным открытием. То, что вытворяли на сцене малыши, не поддавалось привычному осмыслению. Обыкновенные, казалось бы, сорванцы неожиданно перевоплощались в денди и принцесс, исполнение программы каждой парой было безупречным, практически профессиональным. Громкая музыка, вальс, танго, фокстрот, зажигательные самба, румба, ча-ча-ча. Восторг, блеск, аплодисменты. Гена был сражён Пациентка его только улыбалась. Фея, муза Терпсихора, ангел во плоти. Как же ей, такой нежной, хрупкой, безобидной, удаётся всю эту пёструю ораву удерживать в узде, тренировать, да так, чтобы танцевали на уровне международного класса?
Когда решился посетить тренировку, вопрос отпал сам по себе. Кроткое создание, которому он поставил на место спину и присвоил звание феи, оказалось жёстким, бескомпромиссным тираном, сторонницей хореографического классицизма. Её выдерживали не все. Хлюпики, неженки рано-поздно отсеивались. Продолжали заниматься стойкие, выносливые, до одержимости влюблённые в танец. Со временем коллектив приобрёл черты, свойственные войсковому подразделению специального назначения. Пошли победы одна за одной. В конце концов известность ансамбля добралась и до танцевальных салонов Польши, коллектив был приглашён к участию в международном турнире, куда съедутся более тысячи пар из разных стран.
Гена согласился, не раздумывая. В Польшу, конечно же! Неясное волнение охватило душу и не отпускало до тех самых минут, пока «Икарус», пересёкши три кордона, не въехал в загадочную Речь Посполитую. После украинских дорог казалось, едут по зеркалу, ровненько, гладенько, ни ухабов, ни выбоин. Была ночь уже. Асфальт в лучах фар ярко люминесцировал, дорожные разметки также светились, каждый столбик, древесный ствол у обочин был оборудован светоотражателем. Украинская территория с наступлением ночи погружалась в глубокую темень, редко где мерцал одинокий фонарь возле какого-нибудь поста ДАИ[34 - ДАИ – «дэржавна автоинспэкция».]. Поляки электричество не экономили.
В Краков приехали около полуночи. Заселились в недорогую гостиницу при спорткомплексе, где должен был состояться турнир. Удобства, конечно, в конце коридора. Но так уютно всё. Чистота до блеска. В дезодорированных кабинках свежие рулоны туалетной бумаги. В душевой под каждым соском полный флакон шампуня. Кафель, красивый пластик, отличная вентиляция. Искупались, дружески поужинали, завалились почивать. Гена уснуть не мог, тихонечко встал, вышел прогуляться.
Звёзды висели гроздьями, казалось, протяни руку, достанешь. Воздух особенный, дышалось удивительно легко. Необъяснимые предчувствия бередили душу. Нечто подобное он испытывал на вступительных экзаменах или, когда по уши влюблённый летел, неистово размахивая крыльями, на первое свидание со своей Ленкой. Так же и сейчас в груди взволнованно звучала мелодия прелестного ноктюрна о чём-то желанном, безмерно счастливом, единственном.
Было пятое мая. Впереди два дня турнира, переживания, эмоции, страсти. Торжество грации, красоты, молодости, у кого-то и любовные истории. Действительно съехались исполнители высшего класса. Выступления пар встречались публикой с восторгом. Наиболее понравившиеся дуэты поляки приветствовали вставанием. Играл великолепный оркестр. Повсюду высокие вежливые люди. По моде, к лицу одетые. Мужчины обыкновенно при встрече прикладывались дамам к ручке. Светское шляхетное государство, что тут ещё скажешь.
Геннадий пребывал, как будто во сне. Великолепие сего роскошного празднества было для него ново. Прельщало множество абсолютно незаносчивых, добрых взглядов. Элегантность мужчин, ослепительная красота польских леди. Он в объявленные перерывы бродил среди зрителей, наблюдал, восторгался, слушал незнакомую, с обилием шипящих согласных речь и ловил себя на мысли, что она очень ему по душе.
Во второй день участников соревнований и зрителей ожидал сюрприз. После того как оттанцевала группа юниоров, на сцену к оркестрантам поднялась всеми обожаемая Мариля Родович. Любимица не только поляков, она хорошо была знакома советскому зрителю. Зал взорвался аплодисментами. Это действительно был царский подарок, выступление такой неординарной, к тому же красавицы, популярной певицы. Мариля была в национальном костюме, на голове пышный венок цветов, волосы, как обычно осветлённые, ярко вспыхнули в направленном на неё луче прожектора. Зазвучала вступительная скрипка. Девушка-скрипачка произвела прямо-таки фурор невероятно виртуозным пассажем. К ней присоединились валторны, создавая какой-то тревожный звуковой фон. Потом и весь оркестр, сначала негромко, потом наращивая децибелы, и снова затихая. Гена моментально попал под сию магию, отдался набегающим волнам воображения. Тут же представил степь, всадников. Мариля запела. Какой голос! Диапазон, тембр – всё необыкновенное. Словно тысяча звонких колокольчиков, слившихся воедино. Старинная польская песня о молодом казаке, геройском воине, влюблённом в дивчину-красавицу. Куплет грустноватый, как обычно, про печаль-разлуку, любовные переживания. И вдруг припев! Геннадий даже с места вскочил. Не сразу вспомнил, где слышал, но определённо ему это было очень хорошо знакомо. Повставали и другие зрители. Поляки начали подпевать, на многих лицах заиграли эмоции, глаза засверкали.
– Хей, хей, хей, соколы!
Омияйтче гуры, лясы долы.
И уже не Мариля, а сама Жанна д’Арк перед войском, вдохновляя на праведный ратный подвиг. Поляки дружно хлопали в такт музыке. Голос певицы в эту минуту приобрёл удивительную переливчатость.
– Дзвонь, дзвонь, дзвонь, дзвонечку!
Муй степовий сковронечку.
Звени-звени, звоночек, мой степной жаворонок… Да это же песенка, что я сам и напевал, сидя верхом на боевом коне, а за мной хоругвь. Не может быть! Из состояния отрешённости вывел шквал оваций. Да он и сам хлопал так, что ладони горели. Эмоции переполняли, вновь появилось предчувствие. Что-то должно произойти. Сегодня же, причём весьма неординарное.
Настал, наконец, момент финальных выступлений. Пока строгое судейство подытоживало знаменатели, объявили последний в турнире перерыв. На целый час. Все приехавшие из Рыбницы пары попали в финал. Проходя мимо компании танцоров из Украины, явно расстроенных и разочарованных, краем уха уловил:
– Вот же ж, понаехало молдаван! Кто их звал только? Все первые наши места захапали.
Покоробило немного. Наблюдал их пары, смазливые личики, аппетитные, пышущие здоровьем девичьи фигурки, замысловатые причёски, шик, блеск, красота, тра-та-та, тра-та-та. Однако на паркете ничего такого особенного. Добротно заученные композиции, всё в такт, всё в музыку. И не больше. Ни завораживающего чувства восторга, ни глубинного шарма, ни хотя бы изюминки. Чтобы победно выступать на турнирах международного класса, надобно добросовестно пахать, по семь потов на каждой тренировке пролить. Паркетный километраж по номиналу не в сотнях – в тысячах. Проникнуться душой в гармонию каждого па, цепочки шагов применять не просто как связующие элементы, а как уникальные штрихи, мазки кисти художника, оригинальные линии орнамента, и так далее. Хвостом вертеть ни таланта, ни ума, ни труда не требует.
И ещё. Было как-то очень стыдно за украинскую команду. Мелочь вроде бы, но… Приехали за полночь. А утром ни туалетной бумаги в кабинках, ни флакончиков шампуни в душе, испарились. Дежурная пожала плечами, ничего не говоря, принесла новые и то и другое. Когда украинцы проснулись, справили потребности, умылись, бумага с шампунями исчезла опять. Странные, с неприятной горечью рассуждал Савватиев, понимая при этом, что угрызения совести терзали не их души, а именно его, отчего становилось неудобно смотреть в глаза дежурившей пани. Не команда – шайка какая-то.
Неприятный осадок замутил настроение, навёл тень на плетень. Гена отошёл подальше, прислонился спиной к мраморной колонне, призадумался. Непонятная опять взволнованность заставила участиться сердцебиение. Такие моменты он и любил, и не любил. Потому что это были предвестники чего-то, что непременно должно произойти. Часто подобное случалось перед боем или уже во время боя. Реагировал незамедлительно, товарищей принуждал к соответствующей осторожности, что, собственно, позволило вернуться из ада невредимыми. Увы, не все слушались его интуиции.
Потянулись воспоминания, одно за другим. Бои за Дубоссары, сражение в Бендерах, кровавые схватки на Кошницком плацдарме. Господи, а ведь это было на самом деле, хоть иногда и казалось, что в страшном сне. Конец двадцатого столетья, чудеса прогресса, и вдруг такая дикость! Ещё мелькнуло: за каким, спрашивается, лешим понесло в эту Молдавию? Словно кто-то схватил за шиворот и насильно приволок в очередную, очень горячую точку на политической карте. Но может… Да-да, может, ради этой поездки сюда, в загадочную Польшу? Только он об этом подумал, как совсем рядом раздался не громкий, но чрезвычайно взволованный женский возглас:
– Иезус Мария, мальчик мой! Вашек!
Геннадий обомлел, ноги сделались ватными. Так и стоял, обездвиженный, словно прилип спиной к холодному мрамору. Рядом засуетились, зашептались испуганно. Он почувствовал, как лоб покрылся испариной, потом в груди похолодело. Медленно повернул голову. Метрах в пяти в коляске пожилая и по-своему красивая пани, откинувшись на спинку, начинала впадать в обморок. Это понятно было по мертвецки побледневшему лицу. Сопровождавшие, тоже в летах, мужчина и женщина гладили её ладони, растерянно вертели головами, как бы призывая помочь. Наконец, их взгляды застыли на нём. Оцепенение моментально отпустило, Гена, движимый порывом врачебного долга, поспешил на молчаливый призыв. Остановился позади коляски, осторожно приложил к вискам пожилой пани ладони. Почувствовал невероятный прилив нежности к этой женщине. Даже захотелось её обнять. В ладонях стало горячо.
Мужчина и его спутница глядели широко раскрытыми глазами, в которых вначале читалось недоумение. Потом у обоих расширились, как при шоке, ещё и зрачки. Чувствовалось, хотят что-то сказать, мужчина даже рот приоткрыл, но лексические позывы словно парализовало. Будто увидели панцерного казака гусарийской хоругви с орлиными крыльями за спиной. Так продолжалось минут десять. Наконец пожилая пани открыла глаза, приподняла голову, взглянула осмысленно. Когда их взоры пересеклись, Гена обескуражился вторично. Только губы успели прошептать:
– Мама.
Пани протянула к нему руки. Он обошёл коляску, взял её ладони в свои. Ему вдруг захотелось плакать, под ресницами защипало.
– Вашек! Вашек! Сыночек, – она шептала по-польски, но он понимал каждое слово.
– Пшепроше, пани. Я не Вацлав, моё имя Геннадий, Гена. Но почему пани решила, что я… О, Бог мой! Вы очень на мою маму похожи. Мама рассказывала, что так моего настоящего дедушку звали, Вашек. Вацлав Смигаржевский.