– Дежурный! – закричал замполит.
– Я, товарищ майор, – откликнулся откуда-то из подсобки дежуривший по части молодой лейтенант-связист.
– Боевая тревога, раздать оружие.
– И патроны?
– Да, по два полных рожка каждому, – майор вошёл в азарт и героически рвался в бой. – К автоматам примкнуть штык-ножи. Я им покажу, жучкиным сынам, советскую власть! Оборзели тюлени, дальше некуда, вконец охамели. На кого руку подняли!
Лейтенант, немало удивлённый новой породе тюленей, подумал, а на кого, собственно? Обычное дело, мужики баб не поделили. И решил патронов не давать. Незаметно набрал номер командира. Леонид Тихонович Божок мертвецки спал после охоты. Почивала и супруга, умаявшись от ощипывания и свежевания мужниных охотничьих трофеев: гусей да уток. Спросонья не сразу сообразив, почём фунт лиха, подполковник несколько раз требовал повторить доклад. Когда дошло, разъярился.
– Я ему, стервецу, сейчас такую боевую тревогу объявлю, маму родную вспомнит не раз! Оружие не выдавать ни в коем случае, ты что! Людей расставить по периметру, на территорию никого не допускать, всех лишних в шею. Понял? Оружие ему приспичило. Мальчишка!
Через пять минут командир уже вбегал в казарму. При полном обмундировании, как и не спал. Замполит перед ним так и выплясывал.
– Первыми напали. Понимаете, как бандиты, из-за угла. Собаки! Песцы облезлые! Ну, мы им сейчас. Дежурный! – он настолько вошёл в раж, что уже чуть ли не отталкивал в сторону самого Божка. – Живо вскрывай оружейку. Будем отражать нападе…
Договорить не успел. Подполковник, коротко размахнувшись, заехал ему ладонью в ухо. Майор остолбенел. Держась, как дитя, за щеку, глупо моргал и уже молчал, очевидно, впав от неожиданности в транс. А командир тряс под носом кулачищем и выговаривал:
– Тебя для чего на должность поставили? Для дискредитации советской власти? Чтоб порочить ум, честь и совесть нашей эпохи? Ты кто такой есть? Комиссар! Я сразу говорил, затея с танцульками гнилая. Так нет же! Тебе хорошеньким выглядеть хочется. Идиота кусок! – и для наглядности ещё разок замахнулся, но не стукнул. А тот даже не отшатнулся, так и стоял, моргая.
– Ну, ладно, ладно. Чего, как неживой? – командир забеспокоился. – Что, и тебе по голове заехали?
– Да вроде нет.
– Так что случилось? Прозрение вдруг нашло?
– Да как-то… Впервые со мной. Виноват, товарищ подполковник. Разрешите идти?
– Куда? Тудыть налево, куда ты идти собрался?
– Как куда? К бойцам! Всё ж таки нападение.
– А-а-а. Ну, тогда иди.
Замполит выбежал наружу, глубоко вздохнул. «Тяжёлая у него рука!» – проворчал под нос и нервно хихикнул. Тем временем грузовичок подкатил, из кузова высыпало человек тридцать. Начали окружать. Грузовичок, пытаясь развернуться, соскочил задним колесом с бетонки и застрял. Божок велел взять водителя и доставить живьём. Двое бойцов с готовностью кинулись исполнять. Через пять минут колхозный водила, Канюков Петя, мужичок тридцати лет, коренастый, крепенький и пьяненький, был доставлен. Чуть ли не волоком. Оба глаза у Пети как-то быстро заплывали и начинали фиолетоветь.
– Вы что беспредельничаете? – командир принялся было отчитывать вояк, но, не сдержавшись, расхохотался.
– И пальцем не тронули. Это он сам, споткнулся, упал, потерял сознание, очнулся, бланш под глазом, – ответил один из бойцов, и все поблизости прыснули со смеху.
– Петя, тудыть налево, ты чего диверсантов цельный кузов мне навёз? – Божок продолжал улыбаться уголками рта. – Решили часть захватить? Власть менять собрались, военный переворот? Да ты знаешь, олух, чем это для тебя может закончиться? При сталинских порядках я бы тебя уже пристрелил. Доходит?
– Тихоныч, да пойми, обидно, – водитель туго соображал и раскачивался, будто на баркасе плыл. – Ваши наших всех баб оприходовали, а нам как же?
– Ты про каких баб тут мне вышиваешь? Твою Дмитриевну? Хотел бы я посмотреть.
– Э-э-э. Мою Дмитриевну попробуй, оприходь. Она тебе живо оторвёт приходное хозяйство. Гы-гы-гы.
– Так какого чёрта припёрся?
– Так я это… Наши ж страдают.
– Эх, бестолковщина! Ты что, пацан? Голова седая, а туда же. Нажрались, дебоширите. Тебе ли в драку лезть?
– Это мы ещё поглядим!
– Да что поглядим-то? Дурачок!
– Зачем оскорблять, Тихоныч? Чай, не первый год меня знаешь.
– Да знаю, горе луковое, знаю. Потому и разговариваю. Не то давно сидел бы в каталажке. Ну, если хочешь, распоряжусь, быстро упакуем.
– Не надо, Тихоныч, давай без каталажки.
– А как быть с теми вон, террористами твоими? О, о, окружают, десантура недоделанная. Я ведь действительно могу меры принять. Вот скомандую сейчас выдать оружие и перестреляю, точно куропаток.
– Да я их сейчас, – Петя развернулся и принялся высматривать своих, что у него никак не получалось. – Ты погодь, командир, ща всё уладим. Эй, мужики-и-и!
Со стороны подсобного хозяйства, представлявшего собой утеплённый сарай с двумя десятками свиней, стоящий в полусотне метров, послышались крики. Сквозь полумрак смутно просматривалось, как трое гражданских тщетно пытаются увернуться от одного всего лишь солдата из хозвзвода. Тот, правда, был на две головы выше и душевно колотил их лопатой. «Диверсанты» благим орали матом, слышно было хорошо.
Возникла возня около автопарка. Через несколько минут оттуда пригнали под конвоем десятерых. Божок сердечно веселился, глядя, как этих самодеятельных «террористов» щедрыми сензитивными пинками эскортируют семеро ракетчиков. Солдаты так увлеклись, так раззадорились, что на первых порах не реагировали даже на Божка, который пытался их урезонить и кричал, чтобы прекратили «интернировать» местное население.
Вскоре прибыл отряд пограничников. Начальник заставы капитан Куприянчук возглавлял лично. У всех оружие. Патроны, должно быть, боевые! Погранцы всегда при автоматах, служба такая. Куприянчук представлял в посёлке исполнительную власть, заменяя и милицию, и прокуратуру, и таможню. Он мгновенно оценил обстановку, приказал по отношению к банде действовать, как к нарушителям границы. Даже дал добро стрелять в случае неповиновения. Но в этот раз боевые заменил холостыми, естественно.
Через минуту со всех концов раздались автоматные очереди, ещё минут через пятнадцать-двадцать нападавшая свора стояла под дулами на рифлёнке перед казармой и вытирала сопли с кровью, дрожа и скуля. Очень эффектно, когда в тебя палят из калаша практически в упор. Недолго и обделаться. Ядрёный сивушный дух над чего только ни повидавшей рифлёнкой витал яко наглый демонический анчутка. Он был неприятен. Он был страшен. Он своими острыми когтями всячески цеплялся за мысли, вызывая предчувствия, от которых становилось мрачновато на душе. Боролись, боролись, и вот, напоролись. Божок смотрел на этот хмельной сброд и с ужасом констатировал: это же наш советский народ, наше будущее, наша опора, наше счастье. Получается, просто-напросто пшик. В перспективе не сверкающие горизонты светлого коммунистического будущего, а смута, мрак, бесчинства и реки крови, как без неё-то. Господи, спаси и помилуй!
– Что с ними будем делать, товарищ командир? – Куприянчук обратился к Божку нарочито громко, чтоб слышали все. – Нападение на сверхсекретный объект, подрыв обороноспособности государства, можно по закону военного времени.
– Предлагаете расстрелять? – Божок обвёл взглядом притихшую свору, вяло, не очень натурально усмехнулся. – Всех?
– А чего с ними возиться? Всех, конечно. Не хватало, чтоб ракетные части подвергались бандитским нападениям безнаказанно.
Начальник заставы, невероятным усилием воли подавив улыбку, вышел перед строем и приступил к постановке «боевой» задачи:
– Первое отделение, берёте десять пленных и выводите за подсобку. Там, за сараем, ликвидировать. Второе отделение, берёте ещё десятерых и выводите вон туда, – он махнул рукой в сторону угольного склада. – Этих кончайте там. Боезапас экономить, на одного террориста один патрон. Понятно?
Пограничники вскинули автоматы, начали с помощью прикладов разделять толпу. Ракетчики помогали кольями. Местные, огорошенные и мало чего соображающие, вначале безропотно выстроились, как того требовал грозный Куприянчук.
– Третье отделение! – продолжал, войдя в злостное лицедейство, капитан. – Последнюю партию отогнать подальше в тундру, в направлении заброшенного аэродрома. Этих не расстреливать. Штыками!
Божок, одобрительно кивнув, отошёл к казарме и, сидя на лавочке курилки, стал наблюдать за лицами бойцов. Очень серьёзные, даже оторопь забирала, прямо как палачи, погнали «приговорённых» по намеченным роковым инстанциям. Когда миновали КПП, один из пленных, очевидно, из местных героев, истерично взвизгнул: «Ата-а-а-с!!!» Подконвойные с отчаянными воплями бросились врассыпную. Кто прямо через тундру в посёлок, с головой проваливаясь в шарки и болотца, кто к шумевшему в трёх километрах студёному морю, кто вообще непонятно куда, в таинственные заросли ракитника и карликовой берёзы. Вслед им долго улюлюкали, смеясь и чертыхаясь во весь голос, рядовые и сержанты непобедимой, легендарной Советской армии. Никто не обратил внимания, как помрачнел, опечалившись, Божок. Мудр был и прозорлив. Будущее, совсем уже недалёкое, смутило ему душу до навязчивого желания пойти и напиться в одиночку.
Больше всех, наверное, радовался замполит. Он вообще-то подозревал, что получит завтра сполна и по службе, и, может статься, по партийной линии, но на душе было настолько хорошо, что аж приплясывал на месте. Здорово быть победителем! Божок, глядя на такое абсолютно искреннее выражение инфантильных чувств, кстати, не совсем плохих, даже, наоборот, несколько смягчился и решил не карать молодого комиссара. Но прокатить, да так, чтоб в пот бросило, не помешает. Хорошо, что закончилось в общем-то безобидно. А если бы поселковые прихватили ружья? Божок был партийцем со стажем, умел прорабатывать подчинённых стратегически, чтоб до конца жизни. На следующий же день сколотил партсобрание и устроил судилище. Бедному майору пришлось такого в свой адрес выслушать! И бледнел он, и краснел, и чуть ли не плакал, доказывая свою преданность великому общему делу. Под конец, когда совсем было вычеркнул себя из жизни, командир предложил благородному собранию поставить провинившемуся на вид. И всё! Ни строгого выговора с занесением, ни предупреждения о неполном служебном соответствии.
Когда закончилось, майор смотрел такими влюблёнными глазами, что Божку сделалось неловко. Как не быть по-собачьи преданным, если к тебе по-человечески? Замполит всю оставшуюся службу благодетеля своего боготворил и всегда вспоминал ласковым словом, ставя в пример молодым офицерам. А после собрания накрыл стол, и все капитально перепились. Для Леонида Тихоновича застолья были одним из атрибутов командирства, и он их выдерживал с честью. Никто не мог соперничать в количестве принятого на грудь. Когда замполит и парторг, а вместе с ними обязательно приглашавшийся на мероприятия «по сплочению воинского коллектива» властолюбец Куприянчук уже обычно валились под стол, подполковник Божок, не качнувшись, вдохновенно произносил очередной тост, наливал до краёв и обязательно опрокидывал рюмку полностью, не оставляя ни капли на донышке.
Интересное было время. Сколько потом разговоров ходило. Солдаты пересказывали подробности с колоритными нюансами. Рождались легенды, которые переходили от призыва к призыву. Танцы больше не устраивали, как ни просили командира заведующая домом культуры и председатель колхоза. Но с концертными программами героико-патриотического содержания спустя полгода стали выезжать. Живущие в посёлке ветераны войны каждую исполненную песню требовали на бис, а «Катюшу» вообще по пять раз, не успевая протирать глаза от выстраданных в нелёгкое лихолетье сороковых годов слёз. Талантливая служила в РВСН молодёжь. После памятного вечера многие поселковые красавицы выскочили замуж за уходивших на дембеля парней и уехали на большую землю, кто в Россию, кто на Украину, кто в Белоруссию, одна вообще в Ташкент.