– Гончаренко, почему четвёртая не сработала? Петро, чего молчишь?
– Сам голову ломаю, товарищ майор. Провода, наверно, отошли. Может, подсоединили не так. Это комарьё…
– Кто работал на этой боковухе?
– Без разницы, кто. Разве определишь, какая не сдетонировала? Отсюда не понять. А даже если и понять, что с того? Само не сделается.
Гончаренко, понаблюдав ещё с минуту, поднялся и помахал бойцам, чтоб подтянулись.
– Мужики, получается, надо лезть в боковуху.
И осёкся, видя, как все опустили головы. Многие побледнели. Вот оно, настоящее, неподдельное! То, ради чего они военную форму и носят. То, что называется смертельная опасность. И надо идти на риск, и никто не гарантирует, что вернёшься. Потупился и майор. Ну, с него какой спрос. Он не мастер. А я мастер, решил про себя сержант Гончаренко. Больше не проронил ни слова. Встал, отряхнулся, зачем-то застегнулся на все пуговицы, поправил ремень, пилотку и пошёл. Замполит хотел крикнуть вслед хоть что-то, даже не зная, что, но голос предательски дрогнул. Сделалось тихо-тихо. И опять ветер улёгся, и птицы исчезли, и комары замолчали, перестали нападать. Как будто в эту минуту всему, что двигалось, дышало на земле, в воде и на небесах, вдруг так захотелось жить, что прямо хоть умри.
Петра не было полчаса. Показалось: вечность. Молодого замполита раздирали противоречивые чувства. Несколько раз порывался туда, к Гончаренко. Но, сделав десяток шагов, возвращался. То же происходило и с бойцами. Парни краснели, бледнели, покрывались испариной, ощущали озноб. Будь она проклята, эта ступень! Наконец кусты зашевелились, показалась пилотка, на ней звёздочка, сверкнула рубиновым лучиком. Сержант вернулся совершенно опустошённый. Лицо осунулось, потемнело, под глазами круги. Попросил закурить, хоть в кармане у самого лежала только что начатая пачка. Потом не получалось зажечь спичку, тряслись руки. Ему прикурили. Всё в молчании. Несколько раз затянулся, почувствовал противную горечь, бросил сигарету. Повернул лицо к ближайшему бойцу.
– Давай сюда её.
Боец понял и тут же принёс динамку. Гончаренко прокрутил. Когда загорелась лампочка, махнул рукой, все сразу же разбежались по укрытиям. Никто не заметил, как подкатила оленья упряжка. Старик-оленевод, не понимая, почему люди так напряжённо молчат, сам заговорить не решался, лишь недоумённо вращал раскосыми глазёнками. Петя, также не заметив старика, нажал на кнопку. Бедные олешки чуть не попадали. Сорвались прочь, старик не удержался, свалился с нарт. Перепугался не на шутку, забился в кусты, прикрываясь руками и громко вопя.
Округлый кусок дюралевой обшивки, сантиметров двадцать в диаметре, рваные, зазубренные края, шлёпнулся под ноги. Сержант поднял. Осколок был ещё тёплый, даже горячий. Подумав, развязал горловину вещмешка и сунул туда. На память. Ещё не представляя, какой долгой и горькой окажется память об этом не первом и не последнем его боевом эпизоде.
Вечером, когда вертолёт доставил их на прежнюю ночёвку, в молчании поужинали, улеглись. Замполит вообще-то предлагал отметить и намекнул, что закроет глаза на пару бутылок портвейна, но никто не захотел. Утром прибыли остальные. Взвод поиска, таким образом, оказался в полном составе, можно возвращаться. Но вертолётчики, сославшись на якобы нелётную погоду, заупрямились. Если откровенно, им тоже – молодые ведь – хотелось оттянуться: погулять, выпить, по девчонкам прошвырнуться. Другие поисковые отделения настроены были так же. Только подрывники сержанта Гончаренко ходили весь день как в воду опущенные. Однако молодость берёт своё, и под вечер всё же народ разбрёлся. Пётр, отпустив подчинённых, остался в школе, не один пока.
– Вы бы шли, товарищ майор. Что Вам здесь тосковать? Да и непорядочно как-то по отношению к семейству. Они ждут, готовились. Вчера ещё надо было. – Он вздохнул, о чём-то своём задумавшись. – Эх, Вы, товарищ майор.
– Петя, а что я мог? Я ведь в тонкостях не разбираюсь этой вашей взрывной техники.
– Та я не про то! – Петро даже рассердился. – Не думал даже. Я про председателя и дочку его. Вы же офицер, командир, слово, небось, давали. Так идите, держите слово-то. Может, на свадьбу пригласите?
– Пётр, да я для тебя, дорогой ты мой… Я всё сделаю. И офицером у меня будешь. И на свадьбе самоё почётное место.
– Извиняйте! Самое почётное для Божка! – Гончаренко рассмеялся, наконец. И сразу обоим стало как будто полегче, отлегло от сердца.
Замполит поднялся, протянул руку, которую сержант от души крепко пожал. После чего Петро чуть ли не силой вытолкал его за порог.
– Опаньки, Вас уже, товарищ командир, вроде как пасут? Эй, красавица, принцесса, королевна, получите и распишитесь, – и опять рассмеялся, правда, чуть громче, чем обычно, но на это никто не обратил внимания.
Когда парочка скрылась в начинавшихся, хоть ещё и светлых, но уже сумерках, кто-то окликнул. Вздрогнул сержант, у него от неожиданности даже подкосились ноги. Оксанка моя! Откуда? Но точно она. Голос родной. Не понимая, что происходит, позвал её:
– Оксана! Оксаночка, сэрдэнько мое! Где же ты? Иди ко мне, солнышко ненаглядное.
Долго продолжал лепетать обескураженный парубок в том же любовно-лирическом помрачении, но никто не вышел. Тогда он кинулся на поиски, осмотрел окрест всё. Никого. Схватился за виски. Голова шла кругом, сердце гудело так громко, что казалось, вот-вот пробуравит грудную клетку, высвободится и взорвётся снаружи алым пламенем, как та проклятая боковуха.
Петя не чувствовал ни комариных укусов, ни прохлады, спустившейся к ночи с небес, не слышал песен на селе, вспыхивавших зарницами то на одном его конце, то на другом, ни храпа старика-оленевода, которого привезли с собой, так и не успев разыскать нарты с обезумевшими оленями. Один только хорей подобрали, без которого олешек никак не удержать. Вожжи в ненецкой упряжке не практикуются. Лишь эта универсальная четырёхметровая палка, которой и погоняют, и управляют, и волков отпугивают. Старик-погонщик счастливо дрыхнул в стельку пьяным на школьном дворе в стогу сена. За оленей вообще не переживал. Знал, что сами придут когда-нибудь. Тем более что в конце зимы их оленеводческий колхоз планово произвёл отстрел всех волчьих выводков, наняв из Архангельского авиаотряда специальный вертолёт.
Из тундры в посёлок настойчиво пробивалась полуночная тишь, отпотчёванная сочившейся из-под болотистых кочек прохладой вечной мерзлоты. Изредка где-то за дальним шарком тявкнет спросонья песец, приглушённо кудахтнет куропатка. Это нисколько не тревожило тишину. Только голос любимой Оксаны продолжал звучать из ниоткуда.
Подполковник-инженер Божок имел в обычае встречать каждый борт собственной персоной. Он уже знал о случившемся из доклада замполита во время планового сеанса радиосвязи с Долгощельем. Даже успел подготовить бумаги на сержанта Гончаренко и ждал оказии, чтобы отправить на полигон. Помимо наградных, приказ о присвоении Петру старшего сержанта досрочно. Ещё героя-подрывника ждало письмо. Не от родителей, их почерк командиру был знаком, однажды они написали ему, что от сына долго нет известий. Божок крепко выругал молодого солдата и заставил накатать письмо матери прямо у себя в кабинете. Это, по всей вероятности, пришло от девушки.
Для взвода поиска специально протопили баню. Повара подготовили праздничный стол. Прибежал доктор, сумка через плечо. На всякий случай. Жёны офицеров и прапорщиков чуть поодаль, за вертолётной площадкой. Целое событие, когда летит борт. Вдали послышалось характерное прерывистое эхо, чуть позже ясно раздался шум рубящих воздух винтов, и юркая стрекоза с зелёным брюшком и красными звёздами по бокам вынырнула из тучки. Быстро увеличилась, подлетела и зависла над рифлёнкой. Вертолёт медленно снижался. В иллюминаторах сияли довольные физиономии. Кто-то махал рукой и корчил гримасы. Колёса коснулись железа, двигатели стали угасать. Бойцы один за другим высыпали наружу, построились. Последним выскочил замполит и сходу:
– Сми-и-и-р-р-р-на!
Молодцевато доложился Божку. Тот пожал майору руку и пошёл здороваться с каждым солдатом. Сержанта Гончаренко подполковник даже обнял. После велел личному составу мыться, бриться, наряжаться и на ужин собираться. Оставшиеся боеприпасы дежурная смена отнесла на склад. Замполиту Божок велел зайти. Не терпелось узнать подробности. Комиссар, с трепетным удовольствием пропустив командирскую стопочку, как мог, его любопытство ублажал целый час, а может, и больше.
Петру писарь штаба рассказал и о наградных бумагах, и о звании, а почтальон вручил заветный конверт. Когда Петя взял, с ним что-то произошло. Что именно, не мог объяснить ни себе, ни другим, успевшим заметить перемену в сержанте. Показалось, мир изменился, солнце совсем не такое, ветер гудит в проводах по-чужому, птицы щебечут как бы с грустинкой. Пока конверт не вскрыл. Смотрел на родной почерк, на ровненькие ряды аккуратно выписанных букв, на их лёгкий наклон, завиточки в конце слов. Всё знакомое, милое, желанное. Но опять же возникло чувство, что это уже другое, не его.
Оставив у тумбочки дежурного по роте вещмешок, вышел из казармы и побрёл за колючую проволоку. Усевшись в березняке на кочку, распечатал конверт. С первых же строк, в которых были традиционные пожелания, понял, письмо не от Оксаны. Нет, оно было от неё, конечно. Но не от его Оксаны. Холодом повеяло от тетрадных листочков. Читая дальше, уже не удивлялся, что девушка выходит замуж, что никогда и никого так ещё не любила, как того преподавателя из института, что она желает ему, Пете, счастья и просит прощенья за причинённую боль, ведь она не виновата, случилось так. Вокруг образовалась тишина. В который раз уже за последнее время. Огромная, мощная, на всю вселенную, куда они спутники зашвыривали. Интересно, подумалось без каких-либо эмоций, вчера это ко мне смерть приходила? Видно, я ей там, в боковухе, чем-то понравился. Готовила к сегодняшнему. Боялась, что глупостей натворю. Спасибо тебе, тётенька.
Гончаренко поднялся и направился в штаб.
– Разрешите, товарищ майор?
– Петро! Заходи, дорогой, заходи. Я уж тебя обыскался. Где ты бродишь? Сегодня в клубе собрание и концерт, выступить придётся, найдёшь пару правильных слов для молодых?
– Да не вопрос, товарищ майор. С удовольствием.
Замполит задумался. Какой-то непохожий на себя.
– Петь, у тебя всё нормально?
– Ещё как нормально. Я рапорт принёс.
– Какой рапорт?
– Да как же, товарищ майор? Вы разве забыли? В военное училище поступать буду. Обязательно. Нет у меня другого пути, это я сегодня окончательно понял.
– Ну, что ж, очень-очень рад. Настоящий ты, Петро, мужик. Что надо! Повезло твоей Оксане.
– Конечно, повезло, товарищ майор. А как же. Она вообще везучая. Разрешите идти?
– Ну, тогда с тебя приглашение на свадьбу.
– Э, нет, сперва на Вашу, а там уже поглядим.
Он рассмеялся. Задорно, заразительно. Замполит подумал, что его любимчик Гончаренко всё тот же. И понёс рапорт Божку на подпись.
Галя Нечаева
Лейтенант медицинской службы, молоденький, стройненький, не раненый, не контуженный, интеллигентное беззлобное личико, Савватиев Геннадий Петрович шагал без отдыха пятый уже час. Идти было бы, в общем-то, легко. Как по городскому тротуару. В отлив дно обнажалось полосой метров тридцать. Песок был твёрдым и гладким, будто его спрессовали дорожным катком. Солнце припекало затылок. Доктор взмок, расстегнул бушлат. Студёный ветер с моря приятно обдул разгорячённое тело. Принесло на некоторое время облегчение. Ботфорты, ставшие через час ходьбы вдвое тяжелее, постоянно приходилось отгибать, чтобы не зачерпнуть воды, пересекая многочисленные шарки и мелкие речушки.
Море волнилось, по его поверхности пенилось и шипело что-то вроде газировки. Повсюду главенствовал белый цвет. И песок белый, и само море белое, и небо почти теряло голубой оттенок, а уж облака вообще слепили такой необыкновенной яркости белизной, какую на земле и не встретишь. Над головой постоянно барражировала птица, вроде чайки, только с красной головкой и не таким массивным клювом. Наверное, крачка. Ни на секунду не умолкая, издавала пронзительные истерические звуки, которые изводили. Сколько ни пытался отвлечься на что-нибудь другое, ничего не получалось. Звуки буравчиками сверлили мозг, проникали в грудь, далее в печёнку и кишки. Лейтенант, впадая в отчаяние, нервически швырял в назойливую птицу камнями. Крачка, смеясь над бессмысленными потугами, кричала ещё пронзительнее, переполняя пространство всепроникающей агрессивной какофонией. Одна улетала, на смену возникала другая. Прямо сигнализация какая-то! Чтобы тундра знала: чужой идёт.
Когда истёк пятый час пути, перестал обращать внимание на крачек. Ноги налились и стали тяжёлыми. Не помешал бы привал. Но по времени скоро должен начаться прилив, придётся топать по тундре. И лейтенант в очередной раз послал в эфир сердитое ругательство в адрес бригадира, товарища Голубцова. Товарища! Тамбовский волк ему товарищ. Когда нужен был медик за пятьдесят километров к оленеводам, в семье одного из них заболел ребёнок, а местных фельдшеров на месте не оказалось, нашли и вертолёт, и оленей. Обратно добирайся, как хочешь. А что я могу, разводил Голубцов руками перед разгневанным артельщиком Нечаевым, мужем местной медсестры, вся техника задействована, рация неисправна. Транспорт от Божка не вызвать. Может, через пару дней?
До части от Кии свыше тридцати километров. Стойбище располагалось за Кией ещё в двадцати. Лейтенант в первый день прошагал их бодренько, благо, погода пасмурничала, не упарился. Даже любопытство потешил вдоволь. Несколько раз выбегали поглазеть на непрошеного гостя песцы. Страшненькие, облезлые, серо-синие. Зимой-то они красавцы, мех длинный, пушистый, на солнце блестит, играет радугой. В одном месте наткнулся на столпотворение. Чайки с бакланами висели над берегом тучей, истошно, как в драке, крича и скандаля. Перья кружились, будто снег первый крупными хлопьями падал.
Подойдя, обнаружил выброшенную волнами небольшую белуху. Длиной метра два, рыбина уже не имела глаз и половины мяса вдоль хребтины. Исклевали. Сделалось не по себе. Вдруг нападут? Но хищники разом смолкли и разлетелись, недалеко. Геннадий ощутил непреодолимое омерзение. Даже замутило. Пнул сапогом, отчего безжизненная туша закачалась, будто на волнах. Завибрировал подкожный слой, толщина которого достигала местами десяти сантиметров. Потянуло резким запахом, как в детстве, когда мама заставляла глотать вонючий рыбий жир. Чуть не вырвало, хорошо, пустой желудок. Созерцать картину смерти, застигшей кого бы там ни было, человека ли, животное, противно чувственной природе. Смерть была и будет во все времена ненавистницей всему живому, хотя бы потому, что неизбежна, как его итог. Что ж тут интересного? Одно отвращение.