Внуки Богов 2
В этом мире, мире видений – не было боли. Здесь был девственный лес, изумрудная трава с алмазными каплями росы, и щебетание птиц в гигантском зеленом шатре над головой. И вдруг он осознал, открыл для себя то, что он забыл, в той, другой жизни, в теле и образе человека.
- Предок пробуждает во мне ныне сии видения, дабы я выжил… - мелькнула мысль. – Выжил, и исполнил то, что мне предназначено роком.
Жалобный крик страха и отчаяния оборвал его мысли. Где-то близко, всего в сотне рысьих прыжков, кричала человеческая самка.
Уши на голове рыса, с мохнатыми кисточками, встали торчком, а голова вытянулась в направлении крика, ноздри затрепетали, ловя запахи и передаваемые через них образы.
В нос ударил чужой, неприятный запах. Запах злобы и ярости, ненависти и ужаса. Там, впереди, двигались пять существ, и только от одного из них пахло человеком. Запах остальных – не принадлежал, ни зверю, ни человеку. От них исходил запах чего-то инородного, не земного, запах разложения и смерти.
Вновь, уже ближе, послышался сдавленный крик женщины. Рыс упруго прыгнул, вслушиваясь и внюхиваясь в окружающий мир. Образы чужаков утаскивающих свою жертву стали явственней и четче.
Он пошел им наперерез, неотвратимо и молча, словно рыжая молния, как ходили многие поколения его предков, настигая добычу или врагов рысьего племени.
Лес внезапно кончился, и он вылетел на большую поляну над обрывом. Край холма, подмытый дождями, когда-то обвалился, обнажив красноватую почву, за которую из последних сил, борясь за свою жизнь, цеплялись стоявшие здесь деревья: покосившиеся, сползающие вниз, растопырив над обрывом будто щупальца спрута, узловатые корни в комьях земли.
Запах смерти шибанул в нос удушливой волной. Рыс оглянулся и увидел стоящую на опушке леса полуобвалившуюся круглую хижину с соломенным покровом, обмазанную глиной и окруженную частично поваленным деревянным частоколом. Врата, меж двумя резными опорными столбами, были разбиты и сорваны. Повинуясь какому-то неясному чувству тревоги и любопытства, рыс направился туда.
За оградой царили хаос и смерть. Повсюду были разбросаны предметы с запахом человека: разбитые глиняная посуда, развороченный каменный очаг, орудия труда из дерева, камня и звериных костей. Посреди двора лежал человек с темно-русой бородой и длинными волосами перехваченных кожаным ремнем. Рыс подошел и заурчал от отвращения и ужаса. Через тело человека проходил острый деревянный кол, торчащий из земли, измазанный кровью и содержимым его чрева. Грудь распластана чем-то острым, и из нее вырвано сердце. Вместо глаз – кровавые провалы. Все вокруг – в лужах крови. Чуть поодаль лежат тельца двух человеческих детенышей с разорванными глотками, бледные и обезкровленные. Рыс все обнюхал и по запахам явственно воссоздал картину недавних событий. Злобные существа, напавшие на людей, убили человеческого самца, швырнув его на кол. Затем вырвали ему очи и сердце, тут же сожрав его. Детенышам перерезали горло, и словно из бурдюков высосали их кровь. Человеческую самку не убили, а утащили с собой. Человек не сдался без боя. Тела двух чужаков, едва присыпанные землей, рыс обнаружил в овраге, за оградой хижины. Он не стал раскапывать их, а также замысливаться над тем: «Отчего пришельцы не убили женщину?» Какое-то необъяснимое чувство мести и отвращения к этим созданиям, погнала его по их следу. Он знал, что люди, на незримой тропе, уходящей в небесные леса, стоят ближе к Богам, чем его рысье племя. А сих тварей, вышедших из первозданного мрака – вовсе нет на небесной тропе. И потому, его долг ныне – помочь человеку!
Он промчался почти версту по вершине вытянутого холма, прежде, чем узрел чужаков.
Трое существ были похожи на людей. Они передвигались на задних согнутых лапах, кожа их тел была темная, покрытая редкой шерстью. Скошенные назад лбы, большие уши по обе стороны круглой, как котел головы, сплюснутые носы и дикая злоба в маленьких, глубоко посаженных глазах цвета луны. С бедер, до колен, спадают звериные шкуры, подвязанные поясами из змеиной кожи, а короткие шеи украшены ожерельями, из человеческих глаз и костей.
- Обезьяны Ахримана!78[78] – мелькнула мысль, подсказанная его второй – человеческой сущностью. – Существа, сотворенные «Безликим».
Трое зверолюдей тащили упирающуюся белокожую женщину, с волосами червленого золота. Тело пленницы было исцарапано когтями похитителей. На нем еще болтались обрывки одежды из грубого сукна. Женщина пыталась вырываться из сильных когтистых лап, поросших темной шерстью. Она уже не кричала, а только часто дышала упругой, обнаженной грудью. Лик искажен гримасой боли и страдания.
Четвертое существо, было не похоже на зверолюдей. У него была серая кожа без единой шерстинки, больше напоминавшая шкуру змеи или ящерицы. На длинной шее нанизаны тонкие золотые кольца. Вытянутая голова, почти лишена нижней челюсти, с выступающими губами, как у черных людей, живущих в полуденных землях. Глаза у сей твари, были цвета мрака, время от времени заплывающие белой пленкой, вместо века. Лик выкрашен белой краской. Тело прикрыто доспехом из шкуры морского ящера.
Если зверолюди были вооружены дубинками, с торчащими из расщепов острыми камням, то ящероподобная тварь, держала в лапах что-то напоминающее железный трезубец, длинной в руку.
«Слуга Безликого», – опять всплыла человеческая мысль в голове рыса. – Чужеземцы, пришедшие на Тарру из чужого, неведомого мира.
Мягкими, стелющимися по земле прыжками, он пробежал по холму чуть вперед, и притаился за кустами. Едва чужаки оказались под ним, тело лесного кота напряглось, словно сжатая пружина, а затем вылетело из укрытия, подобно камню из пращи.
Он упал на спину замыкающего из зверолюдей, бросив его своим весом на четвереньки. Тяжелая когтистая лапа впилась врагу в голову, чуть выше глаз, и рванула ее назад, прочертив через весь череп четыре кровавые борозды. Острые клыки сомкнулись на загривке, дробя и разламывая шейные позвонки.
Враг захрипел и рухнул лицом вниз, тело забилось в предсмертных судорогах.
Двое оставшихся зверолюдей с криком отпрыгнули в стороны, бросив женщину на землю, вырывая из петель на поясах палицы с каменными шипами.
Рыс поднял окровавленную морду, и свирепо глянув на врагов, негромко раскатисто рыкнул.
- Стоять твари, иначе всех порву в клочья! – так примерно можно было перевести на человеческую речь, сей предостерегающий рык.
Человеко-ящер мягко скользнул в сторону, ибо зверолюди закрывали ему весь обзор. Зубастый жезл в его руке развернулся острыми зубцами в сторону лесного кота.
Яровиту казалось, что он видит все происходящее со стороны. Словно душа его непостижимым образом раздвоилась, и одна часть ее, ныне находится в теле рыси. Другая же – незримая и безплотная, наблюдает откуда-то сверху и чуть сбоку. Время замедлилось и растянулось, словно тетива лука, изготовленного к стрельбе. Он зрел, как с морды зверя сорвалась рубиновая капля крови и медленно поплыла к земле, вытягиваясь в падении. В тот же миг чужеземец нажал спусковую скобу на своем странном оружии.
Три зазубренных стальных пера сорвались с конца жезла и прянули в сторону рыси.
- Трезубец Шивы… - пронеслась в голове, незнамо откуда пришедшая мысль, и тотчас вторая часть его души мгновенно нырнула в тело зверя, заставив его реагировать на опасность.
Капля крови еще не коснулась земли, а лесной кот уже взвился в воздух, подброшенный мощной пружиной длинных задних лап. Тело его метнулось вверх и вправо, пропуская смертоносные стальные жала мимо себя. Два из них пронеслось ниже и левее, а вот третье, рвануло острым, как бритва зазубренным краем, левое ухо, с пушистой кисточкой шерсти на конце, рассекая его почти до середины.
Рыс, почти не обратил внимание на боль и брызнувшую из раны кровь. Двумя зигзагообразными прыжками он сблизился с ящероподобной тварью, на лету врезав лапой по морде, оказавшейся у него на пути «обезьяне Ахримана», весьма медленно реагирующей на меняющуюся обстановку боя. Второй зверолюдин сам отпрыгнул в сторону, впустую мазнув дубинкой по воздуху, и рыс оказался в одном прыжке от серой твари.
Но в отличие от земных творений Безликого, ящероподобный чужеземец, оказался более проворным и успел перезарядить свое оружие.
Сама Смерть глянула на рыса своим безпощадным оком, в виде трех зазубренных жал холодного железа.
Он понял, что не успевает. Что даже если он прыгнет, смертоносная сталь настигнет его в полете, отбросив назад, не давая дотянуться до тонкой пупырчатой шеи врага…
И в сей миг, сзади громко и радостно вскрикнула женщина, а земля дрогнула от дробного топота. Узкие зрачки человеко-ящера расширились, залив чернотой почти все око. Разрисованный белой краской с желтоватыми разводами лик, исказила личина ненависти и ужаса. Над головой рыса раздался пронзительный режущий уши свист и две камышовые стрелы, выкрашенные в цвет утренней зари, пробили голову чужеземца, который, зашипев подобно змее, стал валиться на землю, вытянув вперед руки, словно хотел ими уцепиться за незримую опору.
Лесной кот отпрыгнул в сторону, в полете разворачиваясь мордой к новой угрозе. Шерсть по всему телу встала дыбом.
Три всадника на мохнатых степных лошадях подлетели к месту схватки.
На обнаженных телах, лишь распахнутые безрукавки из белого меха северного оленя. Порты, из грубой рогожной ткани заправлены под оборы кожаных, грубо сшитых дратвой поршень.79[79] У двоих, длинные волосы цвета ржи – перехвачены кожаными ремнями. У третьего – волосы и борода словно покрыты инеем. На голове шелом из медвежьего черепа, с которого на спину свисают пушистые куньи хвосты.
Один из всадников еще на скаку спрыгнул с коня и, отбросив в сторону лук, бросился к плачущей от радости, и протягивающей к нему руки, женщине. Второй промчался чуть дальше и, догнав убегающую «обезьяну Ахримана», рубанул ее топором под основание черепа, рассекая шейные позвонки. Третий, в медвежьем шеломе, не обращая внимания на ощетинившегося рыса, кинул лук из турьих рогов в налучье, притороченное к боку коня и неспешно спрыгнув на землю, подошел к все еще подававшему признаки жизни ящероподобному существу, булькающему кровью и часто мигающему единственным уцелевшим оком.
Наклонившись над чужеземцем, он осторожно поднял с земли его оружие, внимательно осмотрел его и, покачав головой, глянул на рыса.
- Благодарю тебя лесной брат!.. – произнес он слова на древнем языке пращуров. – Даже ты – лесной зверь, разумеешь, кто есть чужой, на сей земле. Чужеземные твари хотят получить потомство от наших дев, дабы, приняв наш облик, смешать свою змеиную кровь с кровью потомков Богов. Пока их легко распознать, но что будет через два-три круга жизни? Нас мало осталось с безсмертной душой, после «Долгой ночи» и ухода больших вод. А чужеземцы и твари Безликого плодятся, аки крысы.
С этими словами он достал из ногалища висевшего на поясе клинок, сделанный из заточенного моржового бивня, с рукоятью покрытой рунным узором. Воздев сие странное оружие к светилу, и произнеся славление Богам, он несколькими ударами отсек голову ящероподобной твари, и стараясь не вступать в лужу натекшей из порванных жил крови, взял ее за ухо и закинул в кожаный мешок на шее коня, который испуганно фыркал и пятился от обезглавленного трупа. Его соратники сотворили то же самое с головами зверолюдей.
Женщина осторожно подошла к рысу, села напротив и мягко коснулась его головы рукой, почесав за порванным ухом.
Он почувствовал, что от руки женщины в его тело вливается незримая радостная сила. Она росла, ширилась, как воды большой реки в половодье, пока необъятная теплая волна не захлестнула его с головой. Лик женщины дрогнул, и стало меняться. На миг тот, кто был в шкуре лесного кота, увидел родной и прекрасный образ рыжеволосой девушки, оставленной им на далеком острове в Варяжском море.
Ее руки снова коснулись его головы, и сияние, идущее от них, обволакивало все его избитое тело и измученную душу нежностью и любовью, вливая в них поток силы, горячей, как огонь, и сияющей, будто звездные небеса.
Затем образ Ярины стал колебаться и таять, словно в воде подернутой рябью. Ее уста что-то беззвучно шептали. Он не услышал голоса, но по движению губ понял:
- Я жду тебя!.. – рекла Ярина. – Нет, МЫ ждем тебя, ибо нас уже трое!.. - и она вытянула вперед руку с тремя поднятыми вверх перстами. Словно хотела дотянуться до него, сквозь дальние дали, а может и сквозь время, ибо то видение, и та женщина, в облике которой ему явилась его любимая, было затеряно в глубокой древности, за тысячи лет против времени.
● ● ●
Среди невольников, сидевших на веслах сафины, были люди разных племен и земель. Многие, сломленные плетью надсмотрщика, издевательством стражников и страхом смерти, уже смирились со своей участью рабов. Их дух был подавлен, и они больше напоминали мертвецов с вылетевшей душой, но все еще цепляющейся за жизнь плотью. Они безропотно сносили все надругательства надсмотрщиков. Их легко было распознать по глазам: потухшим и пустым, как у слепцов. Но нашлись среди рабов и те, кто не смирились, ибо сами привыкли повелевать. Уверенные в своем родстве с Богами, они считали свое нынешнее положение лишь очередным испытанием на пути восхождения в Небесные чертоги, где ныне живут их могучие и мудрые предки. В основном то были жители полуночных земель, не вкусившие еще сладостный яд веры рабов. Из-за своего невиданного упрямства и гордыни, они у всех рабовладельцев слыли плохими рабами, ибо предпочитали смерть постыдной покорности.
Именно среди них копилась ненависть, и вызревали замыслы о восстании, захвате судна и жестокой мести своим хозяевам.
Любой житель полуденных земель, где рабство было таким же естественным явлением, как хитрость и коварство, где господствовал призывающий к покорности судьбе ислам, или христианин, связанный путами заповедей непротивления злу, сочли бы эти замыслы глупыми и безумными. Но северные варвары считали глупостью и безумством покорно склоняться перед силою обстоятельств и больше надеялись на свою волю и ярость, презирая какие-либо выгоды и расчеты.
В этом плаванье к ним прибавилось еще с десяток франков, пригнанных на сафину перед самым отплытием, которые заменили всех старых и обессиленных рабов. Сей заменой, хозяин корабля совершил самую трагическую ошибку, ибо хотя франки и были христианами, но входили в сословие рыцарей, то бишь – профессиональных воинов, для которых христианские заповеди о любви к врагам, были этакой аллегорией, мол: «Врага за то надо любить, что дал легко себя убить». К тому же они еще не привыкли к своему положению невольников, и заговорщики быстро нашли с ними общий язык.
На четвертый день плавания, когда и команда, и стражники, и рабы, сидевшие на веслах, были на грани полного истощения своих сил, после изнуряющего шторма, среди медленного ума, но скорых в свершениях северян, наконец-то вызрел замысел мятежа, во многом безумный, но решительный и безпощадный.
Впрочем, все случилось спонтанно, чисто на азарте и вдохновении.
Началось все с того, что во время шторма, кто-то из команды или стражников выронил нож, который в суматохе тут же присвоил и спрятал под одеждой оказавшийся поблизости невольник из франков, по имени Риоль.
Надо сказать, что Риолю уже раз повезло на подобную находку, еще в Испании, когда после битвы в Ронсевальском ущелье он оказался в полоне у мавров. Там, случайно найденным на привале ножом, он успел за ночь разомкнуть колодки всех пленников, за что и получил прозвище – «Отмычка». Сам Риоль предпочел бы, что-нибудь более величественное, к примеру – «Освободитель!» Но его соратники были настоящие «псы войны», грубые и не страдающие изысканностью речи, потому выше «отмычки» у них мысль не поднималась. Тогда, в Испании, тоже строились безумные замыслы побега. Здесь же – бежать было некуда, кроме как от штевня до кормы сафины, по сему в сей раз Риоль и остальные заговорщики, решили ни много, ни мало, а захватить судно, дабы на нем уйти в свои земли.
Сразу после того, как Бог морей успокоился, взяв в жертву двух рабов и одного морехода с сафины, а команда и воины предались молитве Аллаху, благодаря за спасение, Риоль известил заговорщиков о своем приобретении, которые сперва не придали сему особого значения. Сказывались – всеобщая апатия и истощение, как телесных, так и духовных сил. Один комтур Раймунд вяло пробурчал:
- Тебе Риоль, конечно везет, как… ха, утопленнику. Только… что ты станешь делать с этим «грозным оружием» против трех десятков мавров с мечами и копьями?.. Или ты надеешься устроить рыцарский турнир меж собой и стражниками? Весьма будет занимательное зрелище. Я не совсем уверен, что мавританские обезьяны станут соблюдать правила. Посекут тебя в мелкие кусочки, а потом станут на них рыбу ловить… Чем не наживка?
- Что ты за человек Раймунд? – брезгливо скривился Риоль. – На языке у тебя вечно какая-нибудь гадость. После разговора с тобой у меня всегда выворачивает нутро.
- Нутро у тебя выворачивает от качки, - лениво проговорил Раймунд, - а я всего лишь, как истинный христианин, предостерег тебя от необдуманных поступков, ибо ты хоть и дурень, но все же мой брат во Христе, а не мавританский язычник.
- Вот тут ты ошибаешься, - снисходительно усмехнулся Риоль. – Я, как раз не такой безумец, чтобы так глупо рисковать своей драгоценной жизнью. Она мне еще пригодится для более славных дел. «Если уж рисковать, то по-крупному!» – говорил мой благословенный родитель, царствие ему небесное, когда грабил казну аббатства Сен-Дени, близ Парижа. Я не собираюсь с этой ковырялкой в зубах бросаться на доблестных сарацинских воинов. Этим грязным делом будете заниматься – вы!..
- Ты, че, морской воды перепил? – спросил невольник из поморских славян, по имени Драга. – С какой се радости, мы должны так глупо подставлять свои шкуры, в то время, как ты свою – весьма бережешь?
- А с такой, что я вам обещаю: достать много длинных ножей, при помощи этой железки, а также – разомкнуть все оковы на ваших руках и ногах, - подмигнул ему Риоль. – Если уж резать мавров, так всех и сразу, этой же ночью!..
После таких смелых и свирепых слов Риоля, усталость и безразличие со всех рабов, как ветром сдуло.
- Ну-ну речеблуд, разжуй-ка нам помельче свою мысль… - прищурился другой невольник из варягов, по прозвищу Шрам, через все лицо которого проходил рваный белый рубец.
- Можно и помельче, - пожал плечами Риоль, оглядываясь на стражников, развалившихся на палубе, жующих лепешки с джусом и вяло перебрасывающихся в кости. – Дело в том, что мой папа…
- Какой? Римский? – усмехнулся юный франк по имени Жифлет.
- Нет, малыш, - наставительно поправил Риоль, - не понтифик, а мой папа... Ну, который поимел мою маму, в результате чего на свет появился – я… – был королем!
- Кем, кем? – выпучил глаза Раймунд и похлопал себя ладонью по голове.
- До чего же трудно, что-то объяснять ослам, принявшим человеческий облик, да еще не умеющим внимать, не смотря на большие уши, – тяжело вздохнул Риоль. – Королем воров, был мой родитель! Между прочим – всей Нейстрии!.. Он меня и выучил еще с пелёнок вскрывать любые хитрые запоры. После того, как он ограбил то самое аббатство Сен-Дени, все церковники устроили на него знатную охоту. Им удалось подкупить многих сеньоров воровского мира. В общем, папу выдали его же дружки. Святые отцы сперва его хорошенько помучили в подземелье своего монастыря, а затем вздернули на главной площади Парижа. Родитель мой был человек суровый, как и положено королю, и никого не сдал. В том числе – где спрятал награбленные сокровища. Мне, как наследному принцу воров, удалось спастись, только поступив на службу в стражу королевского дворца, куда за огромный вергельд меня сумел просунуть мой дядя, бывший помощником эггигарда80[80].
- Теперь понятно, почему у короля была вечно пустая казна… - сварливо проговорил седоусый германец из Алемании по имени Вайсберг. – Принц воров Риоль протащил в стражу королевского дворца всех своих дружков.
На угрюмых, заросших лицах рабов появились подобия волчьих оскалов, которые весьма условно можно было назвать улыбками.
- Вы зря тут скалитесь, - надменно произнес Риоль. – Я на королевской службе получил рыцарский титул, за спасение принца Пипина, когда его винулы81[81] зарезать хотели.
- Надо же… - хмыкнул Эббон. – Принц воров спас главного бастарда82[82] королевства. То-то ты так трясешься за свою шкуру. Небось, надеешься дожить до тех времен, когда Пипин станет королем, а тебе отвалит титул графа, или даже герцога?!
- Да нет, ему припрятанное папашино наследство не дает покоя, – ехидно предположил Раймунд.
Риоль только покачал головой и махнул рукой, лязгнув цепями, мол: «Трепитесь дальше, если вам охота подыхать, а я в этом больше не участвую».
- Ты не обращай внимания на сих баранов, - буркнул примирительно Шрам. – Реки дальше. Только давай покороче, и по делу.
- В общем, этим ножичком я ночью отомкну ваши колодки, - хитро произнес Риоль, - а также попробую пробраться в трюм, где у мавров хранится оружие. Сам видел, когда еще в Валенсии туда таскали корзины с едой и бурдюки с водой и вином.
- А ты не страшишься, что прежде чем ты доберешься до трюма, мавры тебя схватят и зарежут, как барана? – спросил норманн по имени Снорри.
- Не успеют… - хлопнул его по плечу Риоль, звякнув цепями и вновь оглянувшись на стражников. – Я, всеж-таки – сын вора, и еще не совсем разучился благородному ремеслу моего родителя. В том числе: отводить глаза, быть тихим и незримым, как черная кошка в безлунную ночь.
- Чего тут гадать? – сказал еще один раб из славянского племени дулебов, по имени Оскол. – У нас рекут: «Волков бояться – в лес не ходить».
Здоровенный норманн из Вестфольда, назвавшийся Ньордом, пожал плечами и прогудел:
- Ты меня не совсем убедил парень, в успехе сей затеи, но эти мавританские сваны меня так достали, что ради сладкой мести, можно плюнуть на лень и благоразумие, и попытаться уломать распутную девку Удачу.
- Смерть тварям! – зло процедил Шрам.
- Смерть! Резать всех, как бешеных собак! – раздались вокруг голоса.
Таким образом, решение на мятеж и захват судна, было принято большинством голосов.
Им опять повезло. Видно госпожа Удача не услышала, как Ньорд обозвал ее распутной девкой, либо спала, а теперь, проснувшись, решила начать новый день с благотворительного поступка в пользу обиженных и оскорбленных.
Половину ночи, воспользовавшись усталостью и беспечностью надсмотрщиков, Риоль ползал под румами гребцов и вскрывал запоры колодок на руках и ногах пленников. Затем, выбрав двоих наиболее малорослых и ловких рабов, он разъяснил им свой замысел проникновения в трюм.
- Под утро, когда сон наиболее сладкий, - поучал он своих подручников, - мы тихонько проползем к корме и отковырнем вон ту крышку с кольцом. В случае чего, наши устроят драку и отвлекут стражников. Тем временем мы нырнем вниз и доберемся до оружия.
- А если там охрана? – спросил один из «избранников». – Что тогда будем делать?
- Догадайся с трех раз… - усмехнулся Риоль. – Вы то – на что? Мое дело – вскрывать запоры, а ваше – меня защищать, как и надлежит нашим титулам. Я – ваш сюзерен, а вы – мои вассалы и оруженосцы. Значит, сами должны сдохнуть, но обеспечить мне свободную дорогу к почестям и славе. Я понятно изъясняюсь?
- Ага, - ехидно сказал все тот же подручник, - но мне кажется, что оруженосец должен иметь хоть какое-то оружие, которого я пока не вижу. Хоть бы дубинку какую… коли у сюзерена не хватает средств на копье и щит с гербом.
- Ты, я вижу – слишком умный? – оскалил крепкие, как у молодого волка зубы Риоль. – Так запомни, философ, оружие мы возьмем у врага! К тому же, твой господин не такой нищий, как ты думаешь. На, держи! – сунул он невольнику в руку сарацинский нож. – Только потом мне отдашь, а то мне пальцем, что ли, запоры сарацинские вскрывать? Надеюсь, что стражи там не будет, а если и будет, то спящая… вот ты, умник, сей железкой им глотки и перережешь. Только пасти ладонью сперва зажми, чтоб со сна не заорали.
Все вышло, как замышлял потомок воровского клана Нейстрии. Видно, отец передал сыну не только свое ремесло, но и часть своей удачи, которая всего лишь раз подвела его за двадцать лет воровского правления. Да и то, лишь тогда, когда он решил сыграть по-крупному против церкви, а значит против самых хитроумных служителей христианского Бога. Церковники сами были великие искусники по обогащению за счет паствы, и конкурента, хоть и с трудом, но устранили.