Усмешка Авиценны

Авиценна долго сидел, не отвечая даже в мыслях. Он смотрел, как вечерние тени удлиняются, перетекая через двор, как муравей ползет по краю книги, волоча крупицу сухой земли, как пылинки виснут в косом луче, падающем сквозь листву чинары.

Чинара стояла у самой стены — старая, с трещиной в стволе, из которой сочилась смола, застывшая янтарными каплями. К одной из них прилипла муха; она отчаянно дергала лапками, но вырваться не могла. Авиценна смотрел на нее и думал о юноше, который еще не знает, что попал в смолу.

Сам же он знал ответ с самого начала, каждой клеткой и шрамом, каждым письмом, которое когда-либо писал и не отправлял. Но произнести его оказалось труднее, чем написать.

— Вмешиваюсь, — прошептал он. — И потом расплачиваюсь за это.

Он поднялся. Книга соскользнула с колен, но он не стал ее поднимать. Пошел в дом, не оборачиваясь на закат, и подошвы шаркнули по плитам двора с тем звуком, с каким тянется по камню старая ветвь.

А назавтра к нему привели юного лекаря. Стражники держали его за локти, не грубо, но настойчиво — так держат теленка, упирающегося перед закланием. Один из стражников — скуластый, с плоским лицом и узкими глазами, каких не встретишь у хамаданцев, — держал юношу за правый локоть. Второй, хамаданец, — за левый. Авиценна отметил это краем сознания: туркмен держит, хамаданец тоже, и оба делают одно дело.

Лицо юноши покрылось красными пятнами, подбородок вздернут, и в белесых, водянистых глазах стояло не раскаяние, а плотное, как скисшее молоко, раздражение. На нем халат из хорошей ткани — не дешевой, не хорасанской, а привозной, из Багдада. И пояс он завязал не как лекарь, а как щеголь — с откинутым концом. Авиценна заметил это прежде всего остального.

Стражники рассказали, что накануне тот выгнал из лечебницы старуху, упавшую у порога. Она плакала, держалась за ушибленную ногу, причитала тонко, по-птичьи, а он смеялся — противненько, с присвистом, — и говорил: иди, мол, лечи свои настоящие хвори, а не бегай сюда с царапиной.

Авиценна слушал, сцепив пальцы. Суставы побелели. Он знал этого юношу. Тот пришел в медицину недавно, учился прилежно, но с самого начала держался особняком.

Его отец держал на восточной дороге богатый караван-сарай с двумя дворами и колодцем. Сын мог не работать вовсе, но выбрал медицину. Авиценна когда-то думал: это хорошо, что он выбрал. Значит, есть в нем что-то, кроме денег. Теперь видел и понимал, что ошибался.

— Это правда? — спросил Авиценна.

Юноша не опустил глаз. Напротив, вздернул подбородок еще выше, и на шее его натянулась жила.

— Она пришла с пустяком. У меня хватает настоящих больных. Такие, как она, отнимают время у тех, кто действительно нуждается в помощи.

— У тебя хватает настоящих больных, — повторил Авиценна медленно, и слова падали из него с тем весом, с каким вытекает вода из треснувшего кувшина. — И поэтому ты прогнал старуху, которая не могла ступить на ногу.

— Ушиб не смертелен.

— Не смертелен, — согласился Авиценна. — Но ты не осмотрел его. Даже не прикоснулся к ноге. Как же ты узнал, что это лишь ушиб? Быть может, там треснула кость или повредились сосуды. А может, ее боль — не телесная вовсе, но та, что грызет душу, и она пришла за словом, а не за мазью.

Юноша молчал. Челюсть его дернулась, но ответ так и не прозвучал.

— Ты думаешь, ремесло лекаря — это резать и вправлять. Оно начинается с того, что человек входит в дверь. И ты не имеешь права отворачиваться от него. Ибо в тот миг, когда ты отвернулся, ты перестал быть лекарем. Ты стал привратником, который решает, кому дозволено страдать, а кому — убираться вон.

Авиценна не повышал голоса. От этого слова его ложились еще тяжелее, как камни, уложенные в стену. В комнате пахло сушеной мятой и пылью, поднятой сапогами стражников, и где-то в дальнем углу ветер скрипел старой ставней.

— Ты можешь уйти, — сказал Авиценна. — Можешь искать другое ремесло. Но пока ты здесь, ты будешь принимать каждого. Каждого. Со смирением, достойным слуги, а не господина.

Юноша вышел, не простившись. Дверь за ним закрылась с сухим стуком, и стражники переглянулись. Авиценна стоял у окна и смотрел, как тот удаляется по пыльной улице: прямая спина, вздернутый подбородок. Он шел по самой середине улицы — не по краю, где тень, а по самому солнцу. Так ходят те, кто не знает, что такое — уступить дорогу, шаг человека, который еще не понял, что его ударили. Но слово, сказанное вовремя, не исчезает. Оно прорастает медленно, подобно семени, заброшенному в трещину стены.

Он сел к столу и написал ученику в Рей: «Вмешиваюсь. И пусть потом не сплю. Молчание лекаря, когда он видит порок, — не мудрость, а трусость, прикинувшаяся покоем. Но гнев должен быть холодным, иначе он сожжет не виновного, а тебя самого».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.