Настроение у всех было полностью раздавлено Мусорным Человечком. Казалось, что он сидит, затаившись, где-то в кустах, и вот-вот выйдет к нам. Я думал о своих плохих, мусорных поступках, которые я совершил в своей жизни. Обманывал ли я родителей? Обманывал. Сюэкль с себя снимал тогда с Элияги. Животных обижал. Масличными косточками плевался в корову Ио через трубочку. Курицам лапы связывал. А в робота-прислугу подушками кидался. И в каморке его закрывал, и он, бедный, скребся там и сигналил, что не может приступить к уборке. И людей, наверное, любил не так сильно, как следует. Все другие, думаю, также думали о своём мусоре.
Мы сидели и смотрели на пролив.
– Вот что! – громко сказал Чука через четверть часа.– Лето. Жара. Прекрасный берег. Берег, которым надо наслаждаться, а не ходить по нему!
Мы сначала стали отнекиваться и говорить, что если уж решили идти пешком, то надо идти пешком, но затем с радостью опустили геликоптеры, и поплыли на них возле самого берега. Точнее, все мы сидели на нашем с Юзи «А. Пушкине», который был не такой округлый, как старый аппарат Чуки и сестер, и на крыше которого мы все могли спокойно разместиться. Чука спросил, кто нарисован на геликоптере, и когда я объяснил, долго расспрашивал про Пушкина, потом стали говорить о стихах. Так же, как и у нас, у Свободных стихи вместе с лепкой, рисованием и музицированием на термовоксе входят в программу гармоничного обучения ребенка, но у нас считается странным и чудаковатым, если человек, став взрослым, продолжает серьезно писать стихи, рисовать, или весь день играет на термовоксе. Это как сидеть в песочнице и играть с игрушками. А у Свободных это было в порядке вещей. Иногда они устраивали концерты для себя, к котором готовились, сочиняя стихи, рисуя картинки членов общины, и так же показывали так называемые «сценки», показывая своих близких в разных интересных и необычных ситуациях.
– Как это, «показывая своих близких»? – не поняли мы с Юзи.
– Ну как, вот, допустим, у кого-то живот разболелся, и…
– Сюэкль немедленно волной снимет боль…
– Да успокойся! Снял уже. И хочется опорожнить желудок, а белая комната занята! И он мучается…
– Ох, и что же делать? А второй белой комнаты неужели рядом нет?
– Да при чем здесь вторая белая комната, главное-что ему тяжко с животом! И это показывают другим!
Мы с Юзи переглянулись непонимающе.
– Что показывают?
– Как ему тяжко! Изображают того человека, и то, как ему тяжко!
– А другие помогают?
– Что помогают?
– Помогают терпеть. Или в комнату другую ведут…
Сестры рассмеялись. Они успели раздеться и теперь загорали на серебристой крыше.
– Александрос! Зачем им его куда-то вести?
– Они же видят это!
– Вот-вот, они видят и смеются!
– Смеются?
– Ну если, конечно, правдоподобно показываешь!
– Что показываешь? -запутался я.
– Как живот болит!
– Я ничего не понимаю! – Юзи обхватила голову руками, стараясь сосредоточиться.– А зачем это нужно?
– Чтобы смеяться и радоваться!
– Радоваться, что близкий страдает животом?
– Всё! Я больше не могу! – Чука отвернулся в досаде.
Фла и Флу хохотали. Их толстые сосцы дергались от смеха.
Пока мы с Юзи пытались хоть что-то осмыслить в радости наблюдения, как близкий страдает животом, Чука с се…
(в этом месте была сцена, не прошедшая цензуру)
В общем, вспоминаю, что интересного еще было в первую неделю нашего знакомства, и особо интересного, кроме их секса, не могу вспомнить. Кроме разве того, что еду каждый вечер мы заказывали с разных точек нашей планеты, находя самые своеобразные варианты.
А днями мы плыли и плыли на небольшой скорости у самого берега. Время от времени мы видели летящих куда-то роботов, геликоптеры или людей в «летучих мышах». Растительность у берегов стала гуще. Мангровые деревья местами вросли в пролив и стали частью его. Не понятно было, как бы мы продвигались пешком по такой местности. Всё чаще мы видели крокодилов, уплывающих при приближении геликоптера. Наши сюэкли, обнаружив рептилий, издавали ультразвук, отпугивающие этих хищных животных. Обезьяны прыгали по веткам и что-то кричали нам. Пару раз видели мощных анаконд с изумительными рисунками на спинах, выплывающих из воды, и заползающих в заросли. Время от времени на берегах мы видели кости животных. Чука рассказывал про каких-то зубастых небольших рыбок, нападающих стаями и способными за десять минут съесть буйвола… А ведь раньше сюэклей не было, и люди подвергались нападениями этих водных хищниц. В это было сложно поверить, но это было так.
Время от времени нас успевал укусить комар, до того, как включится сюэкль. Но не более того.
Чука рассказывал, что как-то в этих лесах, не так далеко отсюда, (Свободные эти места любили), они гуляли с матерью, и на них сверху, с дерева, прыгнул кугуар. Попав в защитное поле, включенное сюэклем, кугуара со всей силы отбросило спиной в дерево, от которого потом он свалился на землю. Мать с маленьким Чукой подошли к несчастному зверю. Кугуар лежал на земле и рычал. Подняться он не мог, очевидно, от удара поломало позвоночник. В таком положении его ждало только одно-смерть. Или медленная от голода и боли, или довольно быстрая от когтей и зубов иных хищников. Может, даже и сородичей. Сюэкль немедленно отправил сообщение о случившемся, с матерью связались, спросили, не сильно ли она испугалась, как самочувствие мальчика, и попросили побыстрее покинуть это место. «Как? – возмутилась мать Чуки, – а как-же эта бедная кошка?». Ей сказали, что животное не домашнее, и они не в праве вмешиваться в жизнь дикой природы. На что мама Чуки сказала, что никуда не уйдет, пока не будут сделаны соответствующие меры. Прилетел ветеринарный геликоптер, и мать Чуки помогла роботам-докторам положить раненое животное в специальную камеру. И наблюдала на экране, как кости кугуара сначала принимали правильное положение, а затем срослись. И только после того, как животное было отпущено на свободу, мама повела Чуку в их общину. И кугуар, перед тем как убежать в заросли, посмотрел на маму Чуки с огромной благодарностью.
– Животные всё чувствуют, всё понимают! – закивала головой Юзи.
– Доброты матери было не занимать. – сказал Чука.
Через некоторое время мать Чуки умерла родами. Младенец, брат Чуки, умер вместе с ней. Прилетал акушерский катер, но в общине сказали, что справятся своими силами. Не справились.
– Кто точно отец-не известно, мать умерла… – внезапно весело окончил Чука.– А моя семейка теперь вот эти грудастые!
И стал тискать Фла и Флу, которые, только что смахивавшие слёзы с глаз, принялись хохотать.
Чука загорелся желанием назвать свой геликоптер, так-же как и наш, в честь известного поэта Свободных людей. Но никого так и не мог вспомнить, поэтому бросил эту затею. Хотя стихов в их среде, по его словам, было прилично. Затем загорелся идеей придумать флаг для нашей компании. Я помнил, что флаг это был давно изживший себя символ какой-либо местности или объединения людей. Я спросил, зачем он нам нужен, этот флаг, но Чука сказал, «что я ничего не понимаю».
Через некоторое время Чука шепнул в сюэкль. Перед нами в воздухе развернулся прямоугольный кусок ткани, по которому шли волны от воображаемого ветра. На небесно-голубом фоне с двумя темно-синими полосками снизу и сверху были изображены пять серебристых маленьких звездочек, соединенные золотистыми линиями, словно созвездие, в букву «А», над которой стояло оранжевое кольцо.
– Вот это, светло-голубого цвета, небо нашей планеты, ее воздух и атмосфера, стал объяснять Чука, – темно-синяя полоса сверху-это космос над нами. Темно-синяя полоса снизу- воды пролива. Эти пять звездочек- Александрос, Юзи, Фла, Флу и я. Они соединяются в литеру «А». Это геликоптер «А. Пушкин», на котором мы все плывем. Оранжевое кольцо-это мой геликоптер.
Я действительно ничего не понимаю в флагах, но то, что нарисовал Чука, мне очень понравилось. Нам всем очень понравилось, если сказать точнее.
Чука заказал флаг по сюэклю. И через некоторое время его нам привезли. Когда подлетал робот с заказом, Чука улыбнулся, и попросил нас с Юзи отвернуться, так как он заказал что-то такое, «что не хочет пока нам показывать». Мы отвернулись. Краем глаза я заметил, как Чука затаскивает к себе в геликоптер два больших запакованных продолговатых предмета.
Наш флаг на специальном «флагштоке» теперь развевался на «А. Пушкине».
В течении нескольких дней Чука с девушками о чем-то шептались, смеялись, и часто уединялись от нас.
И вот однажды, сытно отужинав капустным пирогом с оладьями из репы, которые нам привезли пожилые Кулинары из Финляндии, нас попросили сойти на берег, и усадили на шезлонги. Наш флаг Чука, Фла, и Флу повесили на низко весящей от земли ветке дерева, и, как стемнело, спрятались за ним.
Осветилось место возле дерева, с которого, очевидно, специально выщипали слишком высокую траву и расчистили от лежащих веток. Из-за флага вышел голый Чука, державший голых Фла и Флу под мышками. Но нет, это были не Фла и Флу. Это были куклы Фла и Флу… Куклы Фла и Флу с открытыми ртами, раздвинутыми ногами и раскинутыми руками! Так вот что заказывал Чука вместе с флагом! Куклы для одиноких людей для личной жизни. Я слышал о таких. Чука положил кукол на землю, и принялся заниматься с ними, если так можно сказать, любовью. Из-за флага вышла Фла, только… Шла она не своим быстрым шагом, а шла медленно и прямо, как Юзи. И вдруг головой тряхнула как Юзи. И так же, как и Юзи, прошлась рукой по волосам. Из-за флага вышла Флу. И тоже вышла не своей походкой, и странно, нехарактерно для себя помахивая в обе стороны руками. Всё было знакомо, и я не понимал, в чем именно. Юзи тихо засмеялась. Я взглянул на неё. Она смотрела на меня, закрывая рот руками и трясясь всем телом. Я снова повернул голову на Фла и Флу, и внезапно все понял. Это девушки двигались в той пластике, в которой двигались мы с Юзи! Так вот, что имел в виду Чука, когда говорил, «показывают друг друга». И повороты головы, и выражения лиц всё было, как у нас с Юзи. Вот мы с Юзи, точнее, Фла и Флу, стали наблюдать, как Чука занимался любовью с бедными куклами. Если бы нас записали на сюэкль в тот момент, это было бы совсем не так смешно, как сейчас! Как-же раскрываются глаза у Флу в виде меня, когда видит, как Чука наяривает на самой Флу. Как закрывает ладошками Фла-Юзи глаза, после того, как Чука переходит с куклой Фла к оральным ласкам! Чука, если честно, больше отвлекал, чем помогал девушкам. Он неправдоподобно громко стонал, бил кулаком кукол по спинам, чего не делал в жизни, и несколько раз просто смеялся сам, видя, как сестры изображают нас. И вот он неестественно закричал, показывая, что наступило извержение семени, а мы, то есть, сёстры, разворачиваемся, и Флу начинает рассказывать Фла какую-то глупость, тыча пальцем в небо. Как-же похоже! Мы падаем с Юзи с шезлонгов на землю, катаемся по ней, хохочем, и не можем остановиться. Все терпеливо ждут, когда мы отсмеемся. Так, это еще не все! Фла показывает, как стреляет Юзи. Но как она это показывает! У нее нет в руках лука, но я вижу его. И как она достаёт из несуществующего колчана стрелу, как приставляет стрелу. Как точно! И видно, что это делает Юзи, именно Юзи. Я вижу, как она оттягивает тетиву, как напрягаются её мышцы. Тетива спущена. Я слышу свист стрелы, которой нет, и вижу улыбку на лице Фла. Ту улыбку Юзи, когда она попадала прямо в центр мишени. Затем стреляет Флу, точнее, я, Юзи смеется и показывает мне знаками, что очень похоже. Какой же я нелепый. Как неуклюже оттягиваю тетиву. Фла вздыхает, и помогает Флу. По своему лицу, которое у Флу, я понимаю, что стрела улетела в заросли.
Мы кричим: еще хотим, еще!