Если вы спросите меня, какими же они были — мой папа, его братья, сестры, дедушка Александр Семёнович? Если нужно выразить их суть всего одним-единственным словом, я скажу: ТРУДЯГИ. Это были люди удивительной породы. Добрые, щедрые, невероятно сильные духом и могучие физически. Наш дед Александр Семёнович, как и его отец Семён Алексеевич, был настоящим сибирским богатырём. Представьте себе великана под два метра ростом, широкоплечего, с огромными натруженными руками. У него был гигантский размер обуви — не то 48-й, не то 50-й! Я помню, как в 16 лет, когда мы приехали на похороны бабушки, я ради любопытства примерил его сапоги. Так я свободно залез в один его сапог двумя своими ногами! Вот какого роста и стати были мужчины в нашем роду.

И при этой исполинской силе все Омилаевы оставались глубоко культурными, мягкими людьми, хотя у большинства из них не было образования выше начальной школы. Никакого алкоголя, никакого курева, ни одного грязного слова. В их семьях царили строгие патриархальные отношения, которые держались не на страхе, а на абсолютном, святом уважении к старшим и к своим жёнам. Даже их дома в селе всегда выделялись среди остальных: они манили глаз аккуратностью, чистотой и красивым внешним убранством. Омилаевы во всем стремились к красоте и порядку — и в поле, и в душе, и в быту.

Рядом с дедом-великаном всегда была его верная спутница бабушка Ефимия Трофимовна (в девичестве Кузьменко). Она была, в отличии от деда, миниатюрной тихой, скромной, поразительно опрятной женщиной. Отец рассказывал мне, что бабушка обладала удивительным даром: она занималась народным целительством и даже владела приемами гипноза. Со всей округи к ней в землянку, а позже в дом, тянулись страждущие селяне, и она никому не отказывала в помощи, лечила и словом, и делом. К сожалению, сам я её почти не застал здоровой — к моему взрослению она уже тяжело болела, почти не вставала, и в 1961 году её не стало. Это был последний раз, когда я видел дедушку Александра Семеновича.

Но их дух, их благородство полностью воплотились в моём отце. Я очень любил и безгранично уважал его. Через всю свою жизнь, через обиды раскулачивания, голод, холод землянки и несправедливые обвинения он пронес чистое сердце. Он никогда не сломался. Для меня он всегда был, есть и останется главным примером в жизни — настоящим Человеком с большой буквы.

В Советском Союзе обычный крестьянский труд почему-то никогда не называли просто работой. Это всегда была война. В газетах и по радио ежедневно трубили: «Битва за урожай!», «Битва за надои!», «Битва за производительность труда!». И, как показала история, все эти бесконечные битвы партийная верхушка неизменно проигрывала. Урожайность и надои падали, производительность не росла, а выращенный колоссальным трудом хлеб гнил на полях или в амбарах. Народ тогда горько шутил: «Дело было не в бобине...» — а в тех, кто сидел в руководящих кабинетах.

Доходило до абсурда. Каждую зиму городских жителей — инженеров, учёных, учителей — массово отправляли на овощные базы перебирать гниющий картофель и капусту. Из нашего Института теоретической и прикладной механики (ИТПМ), где работало около тысячи человек, райком каждый месяц послушно выдёргивал по 10–20 сотрудников. Если масштабировать эти цифры на всю трёхсотмиллионную страну, то выходило, что вместо своей основной работы на овощебазах копались около четырех миллионов человек! Кто считал колоссальные убытки от этого простоя науки и производств? Понять, что построить современные, технологичные овощехранилища было бы многократно дешевле, правители СССР так и не смогли.

Но на передовой этой «битвы», в самом поле, люди трудились честно и на износ. Мой отец в страду тоже работал, хотя в то время и был преподавателем училища, на уборке зерновых настоящим капитаном «степного корабля». Именно так уважительно в те годы называли легендарный прицепной комбайн «Сталинец-6». Это и вправду был гигантский сухопутный крейсер. Весь этот поезд состоял из мощного трактора-буксировщика, самого комбайна с огромной шестиметровой жаткой и прицепного соломокопнителя, который по своим размерам напоминал целый деревянный сарай. Управлял этим «кораблем» экипаж из шести человек:

Капитан (мой отец), который отвечал за всю сложнейшую махину;

Тракторист, тянувший этот состав;

Штурвальный жатки, следивший за срезом колосьев;

Смазчик, без которого техника мгновенно встала бы от пыли и трения;

Два рабочих с вилами на соломокопнителе.

Один сезон на этом «степном корабле» довелось отработать и мне — прямо у отца, с вилами на соломокопнителе. Мне тогда было десять лет. Моя задача была тяжёлой и монотонной: нужно было непрерывно и равномерно распределять летящую из комбайна солому по всему этому «сараю», а затем, когда он наполнялся, строго в ряд сбрасывать аккуратную копну на поле. Для этого нужно было вовремя и с силой нажать на педаль, открывающую тяжёлые задние ворота копнителя. Работа в тучах колючей сухой пыли, под палящим солнцем, требовала огромной выносливости. Но я гордился, что тружусь наравне со взрослыми мужчинами и помогаю отцу.

Советская техника тех лет была далека от совершенства. Из всех щелей и зазоров «Сталинца» на землю сыпались необмолоченные колосья спелой пшеницы. Потери были огромными. Поэтому с первого сентября у нас, школьников, начиналась отнюдь не учеба. Всю школу до самого конца уборки отправляли в поля: мы убирали картошку, резали капусту и.. собирали колоски. Мы выстраивались длинными ровными рядами и цепью прочесывали бескрайние алтайские поля, шагая прямо следом за комбайнами. Каждый нагибался сотни раз, поднимая с земли утерянные зерна. Так в те годы делали дети по всей Стране Советов. Сколько миллионов тонн зерна спасли детские руки — история умалчивает, но сил и времени на это тратилось немерено.

Власть относилась к этому с пугающей, жестокой серьёзностью. Государство бдительно следило за каждым зёрнышком. Не дай бог было оставить горсть пшеницы в кармане, чтобы принести домой голодающим младшим братьям. Память народная ещё прочно хранила сталинский «Закон о трех колосках», и даже в более поздние годы за утащенный с поля хлеб можно было вполне реально угодить за решетку.

Вот в такое противоречивое время мы жили. Время великого, честного труда простых людей, который соседствовал с глупостью партийных приказов и суровостью законов. Но мы выстояли, сохранили человечность и беззаветную любовь к труду, которую передал мне мой отец — капитан степного корабля.

Маму я тоже любил, но, немного, всегда её побаивался. В девичестве Бловацкая, Анна Гавриловна, родилась 25 января 1923 года. Дедушка с бабушкой очень удивились, что у мамы на руках оказалось по шесть пальцев, а когда несколько лет спустя выяснилось, что и зрение у девочки очень слабое, как мне рассказывала мама, в детстве пока не было у неё очков, почти ничего не различала, только размытые контуры, то её родители посчитали, что это знак сверху. Хотя дед мой и был воинствующим атеистом, но здесь он в знак поверил, и в свои двадцать лет поступил мудро, как он мне об этом решении рассказывал. Слепая, да ещё по шесть пальцев на руках, значит будет уличным музыкантом, они от голода не страдают, особенно в деревне. Любое веселье, свадьба, юбилей или просто гулянка, которые в деревне были почти каждый день, всегда зовут баяниста, там он главный человек. Уж где он добыл баян и на какие шиши, он и сам не мог вспомнить, или хитрил, что забыл, но у мамы появился баян, ну а музыкальный слух у мамы, как и по шесть пальцев, был врождённый. К школе маме выправили очки, и со зрением у неё вопрос решился, а баян и умение играть осталось на всю жизнь. С шестыми пальцами дед тоже решил проблему. Раз они для музыки не нужны, значит с ними без сожаления можно расстаться, и маме сделали операцию. На её руках еле заметно, что было там что-то лишнее. Кстати, и у её младшего брата, моего дяди Васи, тоже было по шесть пальцев, только на ногах. И у него тоже был прекрасный музыкальный слух, а дома всегда был баян. Но с ним дед не стал экспериментировать, а сразу в раннем детстве сделал операцию.

В 1939 году мама закончила с отличием 10 классов и поступила в юридическую двухгодичную школу в Новосибирске, а в 1941 году с уходом своего отца на фронт, её назначают вместо отца прокурором. Она конечно была очень добрая любящая мать, но нотки строгости и порядка всегда я чувствовал в её голосе. Всю свою трудовую деятельность она провела на ответственных советско-партийных должностях. В юности занималась акробатикой была стройной и, очень красивой. С детства играла на всех доступных для неё музыкальных инструментах: гитаре, баяне, аккордеоне и рояле. У неё был очень хороший музыкальный слух, она без всякого музыкального образования могла на слух подыграть любую услышанную мелодию, всегда была душой и заводилой в компании. Папа, хотя слон и наступил на его ухо, тоже решил не отставать от мамы и однажды у нас появилась балалайка. Бренчать на ней умел он очень громко, но выудить хоть какую-нибудь мелодию из этого или любого другого инструмента у него не получалось и со временем эта балалайка куда-то пропала.

Мамина мать, моя бабушка Харитина Евстафиевна, в девичестве Зубко (1902-1965г.г.) была очень доброй и заботливой бабушкой, прекрасной хозяйкой. Она рано ушла из жизни, но я прекрасно её помню, потому что каждое лето жил у них в Ребрихе.

Высокий рост за 185 сантиметров и густые, торчащие, каноничные брови «а-ля Брежнев» перешли ко мне напрямую от деда, Бловацкого Гаврила Васильевича, 1902 года рождения. Дед внешне производил впечатление человека, с которым шутки плохи: худощавый, статный, чернобровый. Характер под стать внешности — резковатый, взбалмошный, готовый вспыхнуть как сухой порох по любому поводу. Но мы-то знали: за этим грозным фасадом скрывался абсолютно добрый и в сущности безобидный дед.

Его крутой нрав ковался в тотальном одиночестве. Рано оставшись сиротой в родном селе Лобино, Гаврил рос со старшим братом Алексеем, будучи с детства предоставлен самому себе. А когда брат воевал на фронте Первой мировой войны, он вообще рос один. В школе он не учился ни единого дня — в бурные дореволюционные годы сироте было не до букварей. Мальчишкой он батрачил у зажиточных селян за кусок хлеба.

Когда в 1919 году в их края пришла белая власть, завертелось колесо большой истории. Брат Алексей и другие мужики попрятались от колчаковской мобилизации в лесу на заимках. Семнадцатилетний Гаврил стал их персональным интендантом и разведчиком: бегал в чащу, снабжал едой и деревенскими новостями. Позже, в официальных советских анкетах, он с гордостью и чистой совестью напишет, что до революции был батраком, а в Гражданскую — партизаном. И ведь не поспоришь! Эта лесная школа выживания идеально подошла новой эпохе, и в бурные двадцатые годы дед ринулся строить новый мир с удвоенной энергией.

Энергия эта вылилась в эпический социально-бытовой эксперимент. В своей деревне юный Гаврил организовал коммуну, куда созвал всю местную бедноту. Заселились дружно — в огромный амбар на околице села. Свели туда же нехитрое поголовье скота, стащили мешки с общими припасами и начали жить по строгому утопическому канону: «от каждого по желанию, каждому по потребностям». Правда, суровая алтайская реальность быстро внесла коррективы: желания работать у коммунаров оказалось маловато, зато потребности были хоть куда. К осени общественные продукты иссякли, скот благополучно забили и съели. Поняв, что концепция светлого будущего зашла в тупик, строители коммунизма тихо и мирно разошлись по своим прежним избам.

Казалось бы, эксперимент с треском провалился. Но в уездных кабинетах рассудили по-советски: инициативу проявил? Проявил. Бедноту сплотил? Сплотил. Деда признали благонадёжным, идейным и погнали вверх по номенклатурной лестнице. Вчерашний неграмотный батрак внезапно стал заведовать распределением земель во всем районе. Следующей его ступенью стала должность прокурора района. И грозный, взбалмошный характер Гаврила Васильевича пришёлся здесь как нельзя кстати. С этой высокой должности главного законника района он и ушёл на фронт добровольцем, в сорок первом.

И тут сюжет делает потрясающий вираж. В июне 1941 года моя мама, его дочь, как раз окончила двухгодичную юридическую школу. Дед собирает чемодан на фронт, а его 18-летняя дочь... садится в его прокурорское кресло! Девчонка в восемнадцать лет возглавила районную прокуратуру. Время было суровое, кадров не хватало, так что вчерашняя студентка приняла отцовский пост без лишних сантиментов. Наверное, местный криминалитет и раскулаченные элементы были в полном восторге от такой кадровой рокировки.

Пока 18-летняя дочь вершила закон на Алтае, её отец осваивал военную науку. Война быстро сбивала номенклатурный лоск. Из-за полного отсутствия официального образования дед так и не получил офицерских погон, шагнув из прокурорского кабинета в окопы обычным сержантом. Ему доверили стратегическое и смертельно опасное дело — он заведовал дивизионным складом боеприпасов. Подвозить тонны снарядов под огнём, вести учёт под бомбежками, зная, что любая искра превратит твое рабочее место в огненный ад — для этого требовались железные нервы. Сержант Бловацкий прошел эту войну достойно: был неоднократно ранен, проливал кровь и получал за свой ратный труд боевые награды.

После Победы, хотя и пришёл инвалидом великой войны, дед вернулся к привычной колее и до самой пенсии прочно входил в номенклатуру руководящих партийных кадров района. Даже на заслуженном отдыхе, до самой своей кончины, он оставался для всех несгибаемым идеалом строителя коммунистического общества. Работал парторгом в домоуправлении и настойчиво пытался направлять работу местных слесарей и дворников в строгое русло идей КПСС. Для жильцов он был каменным монументом советской эпохи.

При этом самым удивительным парадоксом деда оставалась его письменность. Не учившийся в школе, он как-то сам наловчился читать и писать. И как писал! Когда я учился в КАИ, мне регулярно приходили от него письма. Конверты заставляли трепетать почтальонов: дед писал фантастическим, художественным, каллиграфическим почерком. Замысловатые завитушки и виньетки очаровывали с первого взгляда — казалось, писал заправский дореволюционный стряпчий.

Но за этой викторианской роскошью скрывалась полная орфографическая анархия. В каждом слове дед умудрялся делать по одной, две, а то и три ошибки. Величественный почерк маскировал тотальную безграмотность, и чтение писем в общежитии Казанского авиационного института превращалось для меня в расшифровку секретных шифровок. Зачастую я так до конца и не мог разобраться, что именно этот бывший прокурор и действующий парторг хотел мне сообщить...

У нас с ним с самого детства были особо доверительные, близкие отношения, всё-таки я был его первым и старшим внуком. И однажды, на нашей последней встрече в 1996 году, когда деду было уже 94 года, я напрямую спросил, как он сам, оглядываясь назад, оценивает свою вековую деятельность по продвижению руководящей роли КПСС. Грозный номенклатурщик вдруг хитро, тепло улыбнулся и тихо произнес:

— Дааа, наворотили мы дел, Сашка…

В этой короткой фразе он открыл мне свою реальную сущность — уставшего, всё понимающего, мудрого человека, способного к глубокой иронии над собственной судьбой. Для остальных он так и остался в памяти гранитным коммунистом.

В том же 1996 году его не стало. Смерть вышла внезапной, не совсем естественной для его почтенного возраста, но вполне в его взбалмошном духе. Дед, несмотря на свои года, оставался стройным и очень любил крепко, по-чёрному, попариться в городской бане. Вернувшись домой после очередной такой бани, он прилёг отдохнуть на свой старинный, чиновничий кожаный диван кабинетного типа — узкий, еще довоенного изготовления, наверняка помнивший его прокурорские времена. Задремав, высокий Гаврил Васильевич, видимо, попытался повернуться на бок, не удержался на узком сиденье, упал на пол и умер.

Ушёл человек-эпоха, родившийся в Российской империи в 1902 году и заставший крах Советского Союза. Он оставил после себя прокурорскую строгость, байки о съеденной коммуне, семейную юридическую династию, загадочные каллиграфические письма и, конечно, высокий рост и брови, которые теперь гордо ношу я.

Его отец, мой прадед Бловацкий Василий Осипович (1853-1910 гг.) приехал в 1910 году в село Лобино Томской Губернии Барнаульского Уезда Карасукской Волости из Курской, ране Полтавской Губернии Годяческого Уезда Рашевской Волости с. Рашевка. Он был Дворянином, офицером императорской армии России. Других сведений о нём и его супруге не сохранилось.

4. Несколько эпизодов из детства.

Краткая биография. Родился в марте 1945г. В сибирском селе Ребриха, Алтайского края. В 1946 году семья переехала в посёлок Тальменка. В 1952 г. пошёл в школу, так как с 5 лет уже и читал, и писал, в школе было скучно и не интересно. Отец, Омелаев Иван Александрович, работал преподавателем в школе механизации сельского хозяйства, мать, Анна Гавриловна работала инструктором в райкоме КПСС. В 1949 году родился брат Сергей, отец привез свою тетю Наталью Семеновну, которая и ухаживала за младшим братом. Я был совершенно свободен от опеки бабушки Наташи и родителей. Покормить корову, свиней, курей, убрать навоз после коровы в стайке, наносить из колодца 10 – 20 ведер воды – и я свободен как птица, благо уроков дома я практически не делал, так как всё усваивал на уроках. Иногда ходил с бабушкой торговать картошкой с малосольными огурцами на вокзал. Зимой собирал в лесу, который был совсем рядом, сосновые шишки и сдавал их в лесхоз. Так я зарабатывал свои первые деньги. Именно там, в лесу, сидя на дереве, в марте 1953 года я услышал гудки паровозов и заводов, гудевших по поводу траура по умершему диктатору – Сталину. Жили не голодно, но очень бедно. Иногда мне не выдавали обувь и штаны для выхода на улицу, так как родители берегли их для походов в школу.

В 1956 году отец закончил с/х институт в Новосибирске, и мы переехали в село Шарчино Алтайского края. Отец – директор МТС (машинотракторная станция), мать – инструктор райкома КПС, я – школьник 4 класса. Здесь я далее развернул свою личную трудовую деятельность. Мне подарили лобзик, он стал источником моего заработка. Мои поделки в виде рамок для доски почёта покупал РК КПСС, Райисполком и школа, а вазы из фанеры для печенья и конфет – дарил соседям и знакомым родителей. Летом ловили сусликов и сдавали шкурки, а также мы с друзьями ходили по домам жителей и продавали книги от книжного магазина.

1958 год – мы в Бийске (бывший женский монастырь), 6 класс –школа в деревне Угренёвка – 7 км от дома, 8-10 классы –школа в Бийске – 12 км от дома, чаще всего пешком, иногда на попутных машинах. Зимой через Бию по льду, а дальше 0,5 часа на автобусе (ужасно холодном).

1957 год. Я определился с будущей профессией – авиация. Мой дядя из командировки привёз набор для изготовления резиномоторной модели самолёта. Несколько дней я корпел над её сборкой, и вот она готова, первая моя модель. На её запуски сбегались дети и взрослые с пол деревни.

1958 год. 7 класс – учился в с. Чарышское и жил в семье дяди – брата мамы. Вот там, в селе Чарышское, в горах, на берегу горной реки Чарыш я прожил самый интересный год из своей школьной жизни. Походы на охоту и рыбалку, игры с друзьями в горах и на реке. Дядя Вася работал главным редактором районной газеты и был заядлым охотником и рыболовом. На чердаке нашего дома висели окорока лосятины, козлятины, мороженые и вяленые таймени и хариусы. Имелась куча оружия, патронов и взрывчатки.

1959 год. Я вернулся домой, в город Бийск. Рядом со школой (№3) – Дом Пионеров, а там авиамодельный кружок во главе с Александром Алексеевичем Ананьевым, отслужившим срочную службу в ВВС стрелком кормовой пушки ИЛ-28. Он был фанатично предан авиации, авиамоделизму и нам, молодым пацанам, поверившим ему. Наша команда всегда завоевывала в крае призовые места, а я стал трехкратным чемпионом края в классе таймерных моделей с микродвигателями внутреннего сгорания. С этим багажом я и уехал поступать в КАИ, который окончил в 1968 г. по специальности “Стратегические баллистические ракеты и космические аппараты”.

Далее Академгородок города Новосибирска, защита диссертации.

С конца 1980 создание нескольких кооперативов, затем целый ряд фирм, в том числе ЗАО «АВАКС» и «Сибириада». 2005 год – вышел на пенсию. С 1994 года стал посещать Геленджик, и в начале двухтысячных окончательно здесь поселился.

Главная мечта – слетать на луну, оформилась еще в 1961 году, после полёта Гагарина. Для этого занимался авиамоделизмом, прыгал с парашютом, летал на планерах и самолетах, занимался мотокроссом. Но, уже с первых медицинских комиссий и полётов, стало понятно, что медицина меня на более серьезные полеты, тем более в космос, не пропустит. Тем не менее, я работал в Академии Наук по проблемам трансзвука и гиперзвука аэрокосмических систем, всегда был рядом с авиацией и космонавтикой, мне это нравилось, жил я разносторонней творческой жизнью и мне абсолютно не о чем жалеть. Жизнь моя была и есть, прекрасна и удивительна.

1946 год. Мы живём в посёлке Тальменка в небольшой комнате барака, с большой общей кухней. Здесь обитают преподаватели школы механизации сельского хозяйства, где работает и мой отец. Мне, по-видимому, около года. Мы на кухне. Я нетвёрдо стою на ногах и держусь за мамины колени. Она сидит на стуле, придерживая меня тёплыми руками, напротив, очень, очень далеко сидит тётя Граня. Она улыбается и протягивая ко мне руки, зовёт к себе. Мне страшно сделать даже первый шаг и оторваться от маминых рук. Тётя Граня очень далеко, но я пересилив страх делаю первый шаг, остановился, вроде устоял, успокоился и быстро-быстро зателепал к рукам тёти Грани, не дойдя несколько шагов до неё, потерял равновесие и начал падать прямо в её руки… Это первый фрагмент моей жизни, который у меня сохранился в памяти.

1949 год. Роддом в рабочем посёлке Тальменка. Я с дедушкой Гаврилом Васильевичем Бловацким, отцом моей мамы, стою в начале длинного коридора. Там, вдали открывается дверь и к нам идёт тётя в белом халате со свёртком на руках. Она подходит и передаёт мне на руки этот свёрток, дедушка придерживает мои руки. Я знал, что это мой братик, которого принёс аист маме сюда в больницу, где она лечилась, это мне рассказал папа утром, уходя на работу… Это второй эпизод, который я помню. После этого, воспоминания, хоть и фрагментарно, но последовательно охватывают всю мою жизнь до сегодняшнего дня.

1949-1952 год. Перед рождением брата Серёжи, отец купил дом по адресу ул. Партизанская дом 18. Привёз бабушку Наталью, сестру дедушки Александра Семёновича Омилаева. Я помню этот переезд. Все взрослые были заняты на работе или моим братом, а я был совершенно свободен в выборе своего времени и места. В большом соседском доме жили баптисты, у которых иногда по вечерам собиралось много их единоверцев. Для этих встреч у них была большая комната в виде зрительного зала со сценой. Я подружился с их сыном, который был старше меня на 3-4 года. С четырёх лет и до школы я очень часто был у него. Он читал мне сказки и свои учебники от первого до третьего класса. Постепенно я и сам стал читать и писать вместе с ним. Мама (она это мне рассказывала много позже) однажды очень удивилась, когда я, идя с ней по посёлку стал читать вывески лозунгов на домах. В СССР все центральные улицы поселений и городов были увешаны лозунгами типа: нард и партия-едины; слава КПСС; мы придём к победе коммунистического труда; решения съезда в жизнь; животноводство-ударный фронт; всё лучшее детям; мир, труд, май; партия наш рулевой; Ленин – живее всех живых; и тому подобная реклама, ведь телевизора не было, а лозунги были - это и была политическая реклама того времени. Поняв, что я умею читать и писать, она записала меня в библиотеку, в которую я регулярно ходил с пяти лет.

1953 год. На нашей улице не было электричества, было только радио. У нас дома на стене висела бумажная «тарелка», как её все тогда называли. Шипя и потрескивая в шесть часов утра из неё раздавался гимн СССР, а затем до 10 часов вечера передавали новости вперемежку с художественными спектаклями и просто музыку, в большей части бравурные марши. Я часто слушал эти спектакли, записанные в каком- то театре, иногда мне некоторые очень нравились, и я ждал продолжения. В 10 часов вечера, после проигрывания гимна радио замолкало, видимо предлагалось всем идти спать. Однажды на нашу улицу пришли рабочие с лопатами и начали по обочине дороги копать глубокие ямы, и мы пацаны, считая, что это окопы, стали в них играть в войну. Но скоро нас из них выгнали и стали устанавливать столбы. К нам, оказывается пришло электричество. У нас в доме повесили одну лампочку и установили одну розетку. Время, когда мы вечером читали, делали уроки или ужинали при керосиновой лампе почти закончилось. Электричество нам правда включали в шесть утра, а выключали в десять вечера, поэтому лампой мы всё равно часто пользовались, когда не успевали все дела сделать в установленный властями нам срок. Правда керосина нам стали продавать на руки меньше, и приходилось его экономить. Тем не менее к нам пришла цивилизация. Зачем нам поставили электрическую розетку, я не понимал, так как ничего, что можно было бы в неё включить у нас не было до самого отъезда в Шарчино в 1956 году.

<<1 2 3 4 >>

На страницу:

Перейти

2 из 4