Сотворить судьбу. Мемуары автора серии Сиф

Днём они могли сидеть на трибунах, сурово хмурить брови и вещать о сдаче пушнины или хлебозаготовках, а вечером — те же лица, обнявшись, пели песни и планировали следующий выезд на тайменя или медведя. Дядя Вася, как главный редактор, на следующий день виртуозно превращал эти таёжные подвиги и партийные директивы в чеканные передовицы.

Эта чарышская закалка и бесконечная любовь к тайге в итоге определили его дальнейшую судьбу. Охота для дяди Васи никогда не была просто хобби — это была его стихия, в которой он знал каждую тропу и повадку зверя. И когда ему исполнилось 40 лет, он занял абсолютно заслуженное, почётное и главное место в своей жизни — стал Председателем Охотобщества Алтайского края.

Вот тут его таёжный талант развернулся в международном масштабе! Дядя Вася стал легендой среди охотников. На его счету была целая куча золотых и серебряных медалей с крупнейших всесоюзных и международных выставок. Эксперты со всего мира ахали, разглядывая его трофеи: огромные, добытые в честном бою шкуры алтайских медведей, роскошные меха рысей, волков и невероятные, раскидистые коллекции самых разных рогов. Из Чарышской глухомани дядя Вася вырос в фигуру союзного масштаба, доказав, что характер Бловацких везде берёт свое — хоть в партийной прессе, хоть в глухой алтайской тайге.

В 1961 году я уже считал себя вполне взрослым по мировоззрению человеком. Я твердо знал, что чудес в жизни не бывает, а в колдовство, заговоры и знахарство не верил ни на грош. Хотя, казалось бы, корни у меня были самые что ни на есть подходящие: моя бабушка, Ефимия Омилаева, которую мы похоронили тем летом, жила в селе Веселоярск Рубцовского района и на всю округу славилась как невероятно популярная и сильная знахарка. К ней шли со всеми бедами. Но я, как будущий технарь, относился к этому со здоровым юношеским скепсисом.

Правда, в том году у меня возникла проблема, перед которой физика и здравый смысл пасовали. Примерно за три год до этого я начал интенсивно заниматься авиамоделизмом. Жизнь моя превратилась в бесконечный круговорот из бензина, автола, густого мазута от моего мотоцикла и ацетона, керосина, эфира и касторового масла от микродизеля моих моделей. Руки постоянно были в этой ядрёной химической смеси, а помыть их вовремя и с мылом в мастерских или гаражах часто было просто негде.

Результат не заставил себя ждать — тыльную сторону моих кистей буквально обсыпало бородавками. Сначала я пытался бороться с ними радикально и по-научному: брал увеличительное стекло и в ясные дни целенаправленно выжигал их сфокусированным солнечным лучом. Метод был болезненным. Ожоги заживали, оставляя некрасивые шрамы, но на месте этих шрамов бородавки вырастали снова, причём с какой-то удвоенной, мстительной силой. Они начали стремительно размножаться, и вскоре их счёт пошёл на десятки.

В одно из воскресений мы по традиции пришли с отцом из бани и всей семьей сели ужинать. В какой-то момент я потянулся через стол за куском хлеба, и папа перехватил мою руку. При свете лампы он с ужасом разглядел жуткую картину: шрамы, ожоги и гроздья бородавок. После ужина отец заставил меня положить руки на стол и принялся внимательно, по одной, пересчитывать мои болячки. Когда он закончил, вердикт был суров: около пятидесяти штук.

— Что же ты молчал? — укоризненно покачал головой отец. — Надо было сразу сказать, я ведь знаю, что с этим делать.

Он встал, порылся в ящике и достал толстую, грубую суровую нитку — ту самую, которой обычно подшивают зимние валенки. Папа усадил меня поближе и начал методично, с чисто прокурорским терпением совершать странный ритуал: над каждой, даже самой крошечной бородавкой он завязывал на нити аккуратный узелок. Никаких молитв или заклинаний он при этом не шептал. Закончив, он смотал эту узелковую нить, протянул её мне и коротко бросил:

— Иди на улицу и выброси её в туалет.

Я молча повиновался, вышел во двор, швырнул нитку в деревянный уличный туалет и вернулся в дом. Мы пошли спать. В ту ночь я очень долго не мог уснуть. Я лежал в темноте и с раздражением думал об отцовских манипуляциях. Ну как толстая нитка для валенок, гниющая где-то в нечистотах, может повлиять на вирусную инфекцию кожи на моих руках? Это противоречило всем законам биологии и здравого смысла. Окутанный скепсисом, я вскоре закрутился в предэкзаменационной суете, уехал поступать и совершенно забыл об этом странном вечере.

Прошёл год. После первого семестра в Казанском авиационном институте я приехал домой на зимние каникулы. Мы снова сидели всей семьей за ужином. Я взахлёб, размахивая руками, рассказывал о своих приключениях в Казани, о сложной, но безумно интересной учебе. Родители слушали меня с явной гордостью: шутка ли, сын учится в престижнейшем вузе космического профиля! На дворе стоял вдохновенный послегагаринский период, и космос был главной религией страны.

Вдруг отец мягко перебил меня посреди очередного казанского пересказа:

— Сашка, а что там с твоими бородавками?

Я замер в замешательстве. В черепной коробке зашевелились старые воспоминания, про которые я не вспоминал все эти полгода. Мы все одновременно посмотрели на мои ладони и тыльные стороны кистей. Кожа была абсолютно чистой. Ни одного шрама от лупы, ни одного бугорка. Всё исчезло бесследно, словно их никогда и не было.

Правда, много позже я всё-таки отыскал на руке одну-единственную, крошечную, едва заметную бородавку. Она была настолько ничтожной, что совершенно мне не мешала, и я благополучно оставил её в покое. Прошло долгих тридцать пять лет. Не стало моего отца. И вот, спустя некоторое время после его ухода, я с изумлением заметил, что эта крошечная, спавшая больше трех десятилетий болячка вдруг резко активизировалась и начала стремительно расти. Когда она превратилась в огромный, бросающийся в глаза дефект, я поехал в клинику к своему старому другу Володе Чупину, где он быстро и профессионально выжег её жидким азотом.

Прямо в кабинете я рассказал Володе всю эту тридцатипятилетнюю предысторию с суровой ниткой и отцовским сдерживанием. Мы оба, как люди с сугубо научным, академическим образованием, сидели в глубоком недоумении. Получалось, что биологический процесс в этой бородавке находился в абсолютном анабиозе ровно до тех пор, пока был жив мой папа. Стоило его не стать — и барьер рухнул. Мы с Володей были искренне озадачены, но поверить в чудо или мистику так и не решились. Материализм отчаянно сопротивлялся фактам. Но был ещё один случай, который поставил меня в тупик.

В 1991 году великая и некогда нерушимая страна трещала по швам, а на экраны телевизоров хлынуло то, о чем советский человек раньше и подумать не мог. Нас накрыла агрессивная реклама, а следом, точно нашествие саранчи, потянулись бесконечные ряды магов, знахарей, потомственных ведьм и экстрасенсов всех мастей. Они заполонили всё свободное пространство, арендуя под свои «салоны» самые неожиданные места.

В нашей семье в это время шла своя, тихая и изнурительная война. Мой пятилетний сын Саша страдал от жуткой аллергии буквально с самого рождения. На первом году жизни его организм отвергал практически всё, и нам приходилось кормить его через соску исключительно отваром овса, который я специально привозил из деревни.

К девяносто первому году случилось очередное страшное обострение. Всё тельце мальчишки покрылось мучительными волдырями. Мы с женой в отчаянии бросились по врачам. Объехали всех, кого могли, добрались даже до недавно открывшейся в Новосибирске Медакадемии — но профессора и светила медицины лишь разводили руками. Никто не мог помочь моему сыну. И вот тогда, от глухой безысходности и бессилия, я совершил поступок, который в любое другое время посчитал бы безумием. Я записался на приём к одному из новоявленных «колдунов», который умудрился свить свое оккультное гнездо прямо в стенах уважаемой Сибирской сельскохозяйственной академии. Моим жёстким условием было личное присутствие на сеансе — инженера внутри меня так просто усыпить было нельзя. Мы приехали, заходим в кабинет. Обстановка деловая: за одним столом сидит строгая женщина-секретарь (видимо, «дипломированная ведьма-ассистент»), за другим — мужчина лет сорока-пятидесяти, вполне приятной и интеллигентной наружности.

Я, как сознательный родитель, сразу попытался с порога изложить анамнез: рассказать, как протекает болезнь, что говорит Медакадемия. Но чародей резко и властно меня остановил.

— Мне это не нужно, — отрезал он с загадочной полуулыбкой. — Я сам всё пойму. И раздевать ребенка тоже не нужно.

Сашка так и уселся перед ним на стул — в полном зимнем обмундировании, надёжно скрывающем все зоны поражения. Меня это сразу не просто насторожило, а откровенно повеселило. Все академические доктора, у которых мы бывали, раздевали ребенка до трусиков и разглядывали каждый сантиметр кожи под лупой. А тут — бесконтактный метод сквозь пальто и свитер.

Дальнейшая процедура «исцеления» была настолько комично-сатиричной, что я тратил последние остатки воли, чтобы не заржать в голос и не сорвать сеанс. Колдун достал свое главное орудие производства — маятник. На поверку это оказался обыкновенный металлический колокольчик на ниточке. Запустив эту нехитрую конструкцию перед лицом моего пятилетнего сына, маг принялся с умным видом раскачивать её в разные стороны. Маятник вилял с разной амплитудой, а экстрасенс, пристально глядя на колебания, замогильным голосом диктовал своей секретарше какие-то случайные цифры, которые та усердно записывала в журнал. Но апогеем этого театра абсурда стали звуковые спецэффекты. Колдун мерно качал колокольчик, периодически замирал, тихо шептал, а затем внезапно издавал громкие, резкие звуки:

— Тьфу! Пшы!

И после каждого «пшы» он с суровым лицом брезгливо стряхивал пальцами в сторону, словно сбрасывал на пол невидимые капли грязной воды, снятые с ауры моего Сашки. Эта комедия продолжалась долгих тридцать минут. Наконец, устав от «пшыканья», чародей спрятал колокольчик, победоносно посмотрел на нас и вынес вердикт:

— Всё. Я всё исправил. Через два-три дня у мальчика всё абсолютно пройдет.

Еле сдерживая ухмылку и рвущийся наружу хохот, я поспешно расплатился по прейскуранту, подхватил сына, и мы уехали из этого агро-оккультного центра.

Однако ночью нам стало совсем не до смеха. Ближе к вечеру Саше резко стало плохо. Между пальцев рук с новой силой вздулись огромные, болезненные волдыри, тело невыносимо чесалось, ребенок плакал. Напуганный и злой, я уже поздно вечером разыскал телефон этого Сельхоз-колдуна и набрал его номер.

Маг выслушал меня совершенно спокойно:

— Это нормальная реакция, так и должно быть. Идет обострение перед очищением. Через день-два всё пройдет, не переживайте.

Самое удивительное, что так оно и вышло. Через два дня Сашке действительно полегчало. Напряжение спало, волдыри чудесным образом затянулись, зуд прекратился, и мы уже готовы были поверить в целительную силу маятников. Но ещё через два дня маятник судьбы качнулся в обратную сторону. Нам стало ещё хуже, чем было до визита. Поняв, что «очищение» затянулось, мы снова засунули Сашку в машину и поехали к нашему чудику в академию.

Колдун принял нас без лишних вопросов. Снова достал свой верный колокольчик на ниточке, помахал им пару минут перед Сашкой и вдруг замер. На его лице отразилось искреннее, глубочайшее недоумение.

— Надо же... — протянул он, разглядывая маятник. — Первый раз в своей практике вижу такой мощный рецидив!

Впрочем, профессиональная гордость быстро взяла верх. Он интенсивно помахал колокольчиком еще минут десять, выдал рекордную серию «тьфу» и «пшы», после чего с легким сердцем заявил, что на этот раз точно всё исправил, и выпроводил нас восвояси...

Мы вернулись домой. И тут история совершила очередной, совершенно неожиданный вираж. Буквально на следующий день всё повторилось с точностью до миллиметра: Сашка снова начал раздирать кожу в кровь. Но самое интересное — точно такие же болезненные волдыри и невыносимый зуд внезапно появились... у меня!

Тут уж инженер во мне окончательно победил растерянного отца. Я заподозрил неладное. Наша бесконтактная семейная аура явно дала сбой, и я, плюнув на экстрасенсорные поля, пошёл проторенным путём — в нашу родную клинику Академгородка к обычному, земному дерматологу.

Пожилой врач осмотрел мои руки, потом Сашкины, и на его лице не отразилось ни капли мистического благоговения.

— Ну что, батенька, поздравляю, — весело обрадовал меня доктор. — Обыкновенная студенческая чесотка!

Врач черкнул рецепт. Копеечная мазь из аптеки за два дня сняла все симптомы, и наши с Сашей тела полностью очистились. Всё оказалось до смешного просто. За три недели до этого в нашем районе планово отключили горячую воду. Нужда погнала нас с сыном в общественную баню в посёлок Речкуновский, где мы на пару и поймали этого зловредного микроскопического паразита. Кстати, после моего визита к дерматологу речкуновскую баню незамедлительно прикрыли на санитарную профилактику. Похоже, мы там были не единственными «клиентами».

Но вот вопрос, который до сих пор не дает мне покоя: как именно колдун боролся с чесоткой? Ведь его воздействие на болезнь было реальным, явным и очень сильным. Волдыри у ребенка действительно исчезали на два дня! Чесоточные черви, конечно, в этой схватке с магом в итоге победили, но сам факт того, что колокольчик на нитке как-то временно глушил биологические процессы паразитов, до сих пор вызывает у меня массу вопросов. Наверное, это была единственная в истории Новосибирска битва экстрасенса с чесоточным клещом. Клещ победил по очкам, но советская медицина, как всегда, нанесла сокрушительный ответный удар.

Приведу ещё один пример, в котором я был подопытным кроликом и всё прочувствовал на себе. В моей производственной практике встречались самые разные люди, но один человек стоял особняком. Его фамилия была Шарапов. Это был уникальный, многофункциональный и невероятно высококвалифицированный работник. Мне казалось, он умел абсолютно всё: мог с лёгкостью отремонтировать сложнейший телевизор, починить любой промышленный станок или сам встать за этот станок и выточить деталь высшей точности. Правда, характер у Шарапова был, мягко говоря, тот еще. В прошлом он сильно пил, но потом закодировался, развёлся с женой и стал жить абсолютным отшельником. Чтобы минимизировать его конфликты с коллективом, я пошёл на хитрость: выделил ему в производственном цехе СКБ отдельное небольшое помещение, и подчинялся Шарапов лично мне. Система работала идеально. Но когда я уволился из СКБ и перешёл на работу в институт, Шарапов тоже рассчитался, ушёл в никуда, и его след на время затерялся.

Прошло время. В тот день я сидел в своем рабочем кабинете в ИТПМ (Институте Теоретической и Прикладной Механики СО РАН). Меня мучила чудовищная, просто невыносимая головная боль, мир вокруг казался серым, и думать о работе не получалось. Вдруг в дверь негромко постучали.

На пороге стоял Шарапов. Честно говоря, в тот момент я был ему совсем не рад — состояние было такое, что хотелось запереться от всего мира. Но Шарапов, проигнорировав мою кислую мину, уверенно шагнул в кабинет.

— Давайте я помогу, сниму головную боль, — спокойно предложил он.

Я впал в ступор. Мой раскалывающийся от боли мозг лихорадочно крутил два вопроса: как он вообще узнал, что у меня болит голова, и как он умудрился найти меня в огромном академическом институте?

Пока я соображал, Шарапов молча зашёл мне за спину, поднял руки и протянул ладони над моей головой. Он не прикасался к коже — держал руки на расстоянии.

— Посидите спокойно пару минут, не двигайтесь, — тихо попросил он.

Я замер. И буквально через несколько секунд отчётливо почувствовал, как от его ладоней исходит плотное, осязаемое физическое тепло. Оно словно проникало сквозь череп. Медленно, капля за каплей, давящая боль начала отступать, пока не исчезла совсем. Потрясённый, я присел с ним на диван. Мы устроились рядом, и Шарапов поведал мне свою тайну. Лет десять назад ему приснился странный сон. Перед ним в темноте появилось нечто — он не видел облика, но физически ощущал присутствие кого-то могущественного. Этот невидимый гость ттхо сказал ему, что наделяет его особой способностью помогать людям.

— И всё, я проснулся, — рассказывал Шарапов, глядя в окно. — Ну сон и сон, подумал я, повернулся на другой бок и опять уснул. Но после этого со мной начали происходить пугающие вещи. Я шёл по улице и вдруг понимал, что чувствую состояние случайных прохожих: их скрытые эмоции, их злость, мимолетную радость или глубокую тоску. А когда я ради эксперимента приближал ладони к людям, то начинал смутно видеть контуры их внутренних органов. Поначалу мне стало страшно. Но потом включился интерес. Постепенно я осознал, что мои ладони могут «видеть» и просвечивать человека изнутри. Я пользуюсь этим даром крайне редко, только в самых исключительных случаях, когда это действительно необходимо.

Чтобы не быть голословным, Шарапов тут же продемонстрировал свой дар мне. Он медленно провел ладонями вдоль моего тела, словно сканером. Диагноз, который он поставил мне прямо там, на диване в кабинете ИТПМ, меня просто поразил. Человек без медицинского образования безошибочно, с точностью до деталей перечислил все мои застарелые внутренние болячки, о которых знал только я и мои лечащие врачи. Он даже предложил прямо сейчас некоторые из них подлечить своими руками, но я, как правоверный технарь, вежливо отказался. Вскоре мы тепло попрощались, и он ушёл.

А загадка его внезапного появления решилась прозаически. Шарапов в тот день действительно оказался в ИТПМ по своим рабочим делам. Проходя по коридору мимо моей двери, он своей обостренной чувствительностью поймал мощный чужой сигнал головной боли, прислушался, узнал по этой «волне» меня и просто зашёл помочь. После встречи с Шараповым я часто возвращаюсь мыслями к тем удивительным событиям, через которые прошла моя жизнь. Что это было?

В первом случае — каллиграфический, безупречно красивый почерк моего деда Гаврила, который не учился в школе ни дня, умудрялся делать по три ошибки в слове, но при этом выводил буквы как заправский столичный каллиграф. Откуда у неграмотного сироты взялась эта идеальная моторика и художественное видение?

Во втором случае — Сельхоз-колдун из бурного 1991 года. Да, чесоточный клещ из речкуновской бани в итоге победил его маятник, а копеечная мазь из клиники Академгородка сработала эффективнее магии. Но ведь воздействие его колокольчика и нелепого шепота «тьфу-пшы» было реальным! На два дня биологические процессы в коже замирали, зуд отступал, и болезнь подчинялась воле этого странного человека.

В третьем случае — обычная толстая нитка для подшивки валенок, которой мой отец увязал пятьдесят моих бородавок. Нитка сгнила в нечистотах, бородавки исчезли, но одна-единственная затаилась и ждала ровно тридцать пять лет, пока сердце моего отца не остановилось. Какая биологическая или квантовая связь удерживала её все эти годы?

И наконец, четвёртый случай — Шарапов, суровый инженер-самоучка с его необъяснимым тепловым излучением рук и способностью видеть чужую боль сквозь стены научного института ИТПМ. Я прожил долгую жизнь, воспитан в строгих традициях материализма, авиационной инженерии и академической науки. Моё абсолютное неверие в чудеса теперь находится под большим вопросом. Мир устроен гораздо сложнее, чем написано в наших учебниках по физике, и за рамками формул всегда остаётся что-то необъяснимое, живое и глубокое — то, что способно коснуться нас в самый неожиданный момент. И вся наша жизнь — это, наверное, и есть та самая «большая рыбалка», где мы до последнего момента не знаем, какая именно неведомая сила натянет леску нашей судьбы.

5. Этюды из научной биографии.

Гиперзвуковая труба.

1968 год. Работать мне посчастливилось в известном, одном из центров аэродинамики летательных аппаратов страны, Институте Теоретической и Прикладной Механики (ИТПМ СО АН СССР), под руководством выдающегося учёного Струминского Владимира Васильевича. После нескольких отмеченных Академиком моих работ, меня назначили начальником аэродинамической трубы Т-326. Это должна была быть гиперзвуковая установка до M=15 (М= V/А, где V – скорость полета, А – скорость звука). Дело осложнялось тем, что это была копия трубы ЦАГИ Т-126, и эта труба, уже много лет построенная в ЦАГИ, не хотела запускаться и выдавать гиперзвук. Мне, 25-летнему парню, предстояло сделать то, что пока не смогли сделать в ЦАГИ, несмотря на свой 50-летний опыт создания труб. Через год я трубу запустил, при этом я выкинул на свалку 80% железа трубы проекта ЦАГИ, стоимостью, примерно, 1000 “Запорожцев”, который я только что купил на заработанные в отпуске на “шабашке” деньги. Вместе с конструктором Григорьевым спроектировал и изготовил в нашем институтском опытном производстве новые подогреватель, форкамеру, сверхзвуковой диффузор, а трёхступенчатую систему эжекторов заменил на одноступенчатый, с перфорированным насадком, который имел рекордную степень сжатия 130. На то время это был мировой рекорд для одноступенчатых эжекторов. На самом деле подогревателей мы сделали даже два, один для сверхзвука омический, из нихромовых труб, как у трубы Т-314, а другой плазменный, для гиперзвука. Этот подогреватель обеспечивал, подогрев воздуха перед соплом до температуры более 1000 градусов. Изготовили сопло М=16 на опытном заводе СО АН методом гальванопластики. По сути от проекта ЦАГИ остались только камера Эйфеля, рабочая часть и выхлопной дозвуковой диффузор с камерой шумоглушения. После запуска трубы меня повесили на доску почета, дали 25 рублей премии, выбрали в профком, приняли в члены КПСС и даже назначили председателем жилищной комиссии ИТПМ. Мне предстояло решать – кому дать, а кому не дать бесплатную квартиру (каждый год институт получал 15-20 новых квартир). Конечно это решение утверждала дирекция института.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.