В ту заветную ночь, перед продажей фейерверков, многие русские покинув теплые дома, мчались на велосипедах, автобусах, и электричках туда где открывался совсем другой мир —мир огненного новогоднего шоу. В ближайших к гарнизонам населенных пунктах восточной Германии, отстояв в очереди пару часов, можно было купить то, что в Советском Союзе было под большим запретом.
Очередь за подобными покупками занимали, с шести часов утра. Каждый хотели в первых рядах, стать обладателем заморских пиротехнических диковин. К открытию магазина, как правило, собирались длинные очереди любителей огненных зрелищ. Они шумели и гудели, словно труженики шмели на летнем лугу. Это действо, напоминало, всеобщее сума—сумасшествие двух великих наций, объеденных желанием и одной идеей, как интересней отметить новый год. Все мечтали приобрести, заветный товар, который в новогоднюю ночь будет уничтожен всего за 5 минут. В эти минуты в воздухе Германии сжигались сотни тысяч и возможно даже миллионы марок. Бывшие враги сорокалетней давности знакомились, обнимались, целовались. Не удивительно, что после празднования нового года через девять месяцев наблюдался подъем рождаемости. Смешение славянской крови, с кровью истинно «арийской расы» в те времена, приносило не только сиюминутное удовольствие, но и сочные плоды, которые так и не увидели своих отцов.
Глава третья
Трудности перевода.
В тот вечер друзья еще и не подозревали, что именно грядущий день—день всеобщего «межнационального помешательства», станет для них той поворотной точкой, которая кардинально впишет их судьбы в историю русско – немецких отношений. Случайная встреча с гражданками другого государства, уже вскоре перевернет всю их жизнь, поставив её с ног на голову. Ни к чему не обязывающий флирт, и юношеская влюбленность, приведут к тому, что уже вскоре об этом вопиющем случае будут слагать легенды.
Русаков с Демидовым двигаясь по улице Марктштрассе, где располагалось подавляющее число магазинов города были в какое—то мгновение остановлены.
– Эй, мужики, а куда вы претесь, —окрикнул их Крюков, —дальше ехать не стоит. Там дальше ничего интересного нет. Пристраивайтесь здесь, пока есть место.
Опустившись на брусчатку парни подошли к сформировавшейся очереди.
– Опаздываете! Мы уже час как тут мерзнем, – сказал Феделя, подпрыгивая в позе пингвина. —Вам надо помнить одно: рабочий день у немцев начинается в пять часов. Пока мы русские спим – немцы уже куют величие своей державы.
– Ну что закурим, —сказал Русаков, вытаскивая сигареты.
– Особо сигаретами не разбрасывайся, они у немцев дорогие. «Каро», «Ювель —72» и «F—6» стоят по две марки пятьдесят пфеннигов, – сказал Крюков. —Дерьмо редкостное, вонючие и горят, как бикфордов шнур.
– «Ювель» можно еще курить, —сказал Фиделя, встревая в разговор. —Но даже немцы предпочитают русские сигареты. Кто у нас в гарнизоне работает, тот в военторге отовариваются.
– А что тут вообще покупают, —спросил Русаков. —Я у отца выпросил пятьдесят марок. Хотелось бы потратить с умом.
– Вареники закатай, —сказал Крюк. —У немцев, как в Союзе —ассортимент большой, но дают по три наименования в одни руки. Хочешь получить удовольствие, покупай «Филушки».
– А это, что за хрень такая —спросил Виталий.
– Филушки —это такие взрыв —спички. В пачке штук двадцать. Зажигаются от спичечного коробка. Громко стреляют. Есть ракеты —это такие хреновины с палочкой. Вставляешь в бутылку, зажигаешь фитиль, она летит и разлетается в небе, как сигнальная ракета. Остальное фигня, вертушки, фонтанчики. Громко стреляют грос —взрывспички. Это такие бомбы —мама моя дорогая! Грохают раз в пять сильнее чем маленькие, но и стоят дорого. Семь марок пятьдесят пфеннигов, а это пачка сигарет «PEER» или «Marlboro».
Русаков держал руки в карманах, и сгорая от зависти сжимал пятьдесят марок, выпрошенных у отца. Проворачивая в голове цены на всякие безделушки он понимал, как он жалок и беден в отличии от однокашников. Ребята, прожившие в Германии по несколько лет, имели возможность отовариваться на сотни марок. Немцы покупали все: от алюминиевой проволоки, автомобильных радиаторов, автомобильных аккумуляторов, до транзисторных приемников и советских фотоаппаратов.
– Черт, черт, черт, —верещал он, стараясь выплеснуть наружу свое негодование.
– Что с тобой старик, —спросил Виталий.
– У меня только пятьдесят марок, —сказал Русаков.
– У меня сотня, —ответил Виталий.—А что ты хотел?
– Хотел такой фейерверк устроить, чтобы вспомнили гады, про май сорок пятого.
Крюков посмотрел на Сашку и приложив палец к губам, дал понять, что вспоминать события сорокалетней давности на людях не стоит. У очереди не только были уши, но и агенты из ШТАЗИ прекрасно понимающих русский язык.
– Санчело, фильтруй базар. Каждый второй камрад понимает по—русски. Они работают у нас в гарнизонах и на танковом заводе который. в первом городке стоит. Там немцев как грязи, и все по—русски говорят как мы с тобой.
– А что они мне сделают, —спросил Русаков.
– А ничего! Стуканут в особый отдел армии, что ты разжигаешь национальную рознь и ту—ту, встречай Родина героя! Поезд Вюнсдорф —Москва и 24 часа времени на эвакуацию! Тебе папа с мамой потом в асфальт закатают, или подхвостье порвут на британский флаг, – сказал Крюков хихикая.
Русаков озадаченный предостережением, осмотрелся. Теперь в каждом немце он видел уже не камрада, а агента немецкой разведки ШТАЗИ. Толпа переминаясь от холода гудела русско – немецким разноголосьем.
– Что все, —спросил он, обращаясь к Крюкову.
– Не все, но процентов тридцать это точно.
– Слышь Виталик, Крюк говорит, что здесь тридцать процентов стукачей.
– А еще тут куча особистов. Стоят в гражданке, читают немецкие газеты, а сами одним глазом секут, чтобы ты слово лишнее не сказал.
– Да ну…
– Поживешь —увидишь, —сказал Феделя. —Как в Берлин поедешь, в Щенефельде на пересадке увидишь своими глазами, как наших русских баб и вольнонаемных будут снимать с электрички. Там особисты в гражданке стоят, и когда переходишь на берлинскую электричку, тебя могут из толпы выдернуть и тут же в комендатуру на нары до выяснения личности.
Все что сказали «старики» обескуражило Русакова до глубины души. Он подозревал, что всякие сношения с немцами могут иметь такие последствия, но не представлял, что это случится так быстро.
– Да ладно —старина, не дрейфь! Не видишь, чуваки над тобой прикалываются, —сказал Виталий.—Я не удивился если бы это происходило в послевоенные года, но сейчас… Особый отдел, ШТАЗИ, СМЕРШ. Что они еще могут придумать, чтобы посмешить народ в школе.
– Ты так считаешь, —спросил Русаков.
– Я уверен, —шепотом на ухо сказал ему Виталий. —Это всё приколы местных мажоров.
Стоя в очереди, по несколько часов, многие русские пользуясь случаем, заводили себе новых немецких друзей и знакомых. Было не удивительно, когда наши ребята угощали немцев сигаретами и пивом. Немцам импонировала русская доброта. Поскрипев душой, они принимали правила игры и в ход пускали сосиски с кислой горчицей и бутерброды с салями.
Все события произошедшие с ребятами накануне, были каким—то логическим продолжением чьей—то игры. Невозможно было себе представить, но именно они —Виталий и Александр стали тем звеном, которое соединила события времен войны с настоящим временем. Две светловолосых девчонки появились в очереди, словно два солнца, взошедших над горизонтом. На вид им было лет по шестнадцать, как и героям этой запутанной истории. Толи потусторонние силы, то ли невидимые флюиды, растекшиеся в воздухе вокруг очереди, включили часовой механизм взаимных симпатий. Казалось, что в то мгновение молния проскочила между ними. Это была ирония судьбы.
– Виталик смотри, какие телки потрясные стоят, —сказал восторженно Русаков: —Вот бы нам с ними в бутылочку сыграть!
– Это же немки, придурок. Ты что захотел нажить геморрой или тебе давно немцы харю не чистили?
– А ну тогда понятно…
Русаков смотрел на немок и чувствовал, как у него внутри кто-то невидимый открыл бутылку «Боржоми». Пузырьки «газа» рванули к верху, щекоча, сердце, легкие и пищевод. Это чувство он никогда раньше не испытывал. Это было что-то неизвестное, от чего в голове завертелись эротические образы, которые он видел по телевидению ФРГ после 00 часов. Это было что—то непонятное, и очень приятное. Молодой организм за шестнадцать лет ни разу испытывал подобного явления. Кровь ударила в лицо, и Русаков ощутил, как его щеки предательски зарделись. Хорошо, что на улице было прохладно и пока еще достаточно сумрачно, поэтому ни кто не заметил его волнения.
– Ну ни хрена себе! Да этого не может быть, – ответил Демидов. —Я глазам поверить не могу.
– Да вы что парни —охренели, —сказал Крюков. —Да камрады вас в кювет за них закопают, или порвут, как пьяная обезьяна газету. Вы как хотите, а мы на это не подписываемся.
– А что мы? На немок они не похожи. Больно уж красивые. Немки такими не бывают. У настоящих немок лошадиные зубы и рожи выведенные трехсотлетней инквизицией.
– Красивые не красивые, а в этой баньке вам братки, не попариться, —сказал Фиделя Карпов.—Таких случаев в Германии еще не было, чтобы наши парни путались с немками.
– Ой, да ладно Вован, лапшу вешать на уши! Сколько хочешь! Летом на вюнсдорфском озере только кусты трещат от межнациональной любви. Еще неизвестно, сколько в этих камрадах русской крови.
Девчонки делали вид, что стойко переносят утренний морозец. Переминаясь с ноги на ногу, они кутались в вязаные шарфики, и дышали в кулачки, чтобы согреть их. Искоса, как бы невзначай, они продолжали посматривать на парней, и в этом просматривалась некая взаимная симпатия. Их разговор между собой напоминал скорее щебетание канареек, чем общение особ женского пола.
Русаков, забыв о цели своего визита в Цоссен, исподлобья «стрелял глазками» в девушек, стараясь сопротивляться возникшему чувству. Как ни старался он скрыть своего внимания, а скрыть не мог. Внутренний голос говорил: что все это зря, но Русаков, уже был неудержим. Какая-то неведомая сила заставляла его пялиться в сторону курносой немки с ямочками на щеках, что он не мог скрыть своего волнения. Достав из кармана сигарету, он трясущимися руками прикурил.