Лотос Серебристый
Скинув лёгкий халат-кимоно на траву, я осталась обнажённой, не считая браслетов на запястьях и щиколотках, которые тихо зазвенели, когда я начала заходить в воду.
От холодной воды перехватило дыхание. Цветы жакаранды касались моих плеч, запутывались в волосах. Вдохнув поглубже, я задержала дыхание и нырнула, а через пару мгновений вынырнула на середине купели. Я легла на воду и стала смотреть на зелёные кроны, сквозь которые пробивались лучи солнца.
Здесь было так тихо: звуки окружающего мира заглушали деревья. Я опустила веки. Так хотелось всё забыть, но вместо этого передо мной вновь и вновь появлялись серые глаза. Всё время разные. То смотрящие на меня с нескрываемой страстью, то по-английски вежливо и спокойно, а в следующую секунду — со жгучей ненавистью. Этот последний взгляд я не могла забыть — так глубоко он ранил меня, сбил с толку.
«Мне ничего не надо от вас, Киара Марэ», — слышала я в голове стальной голос. Почему он так сказал? Разве я отвечаю за выходки брата? Разве я виновата, что рождена Марэ?
Я резко села в воде.
Капли скользнули по плечам. Холод немного привёл меня в чувство, а вода помогла справиться с тяжёлыми мыслями. Поднявшись в комнату после купания, я надела лёгкое шифоновое платье и взяла зонт.
Послышался стук, и вошла Пея.
— Ты приготовила то, что я просила? — спросила я нянюшку.
— Да, чаонинг, лекарства сложены в сумку, — отвечала Пея, — но всё же не советую вам этого делать. Господин Марэ будет недоволен, если узнает, что вы ходили в рабочие линии.
— Парамита для меня и Джии значит очень много. Я не могу оставаться безучастной, когда она больна. Отец поймёт.
Натянув перчатки, я спустилась вниз и пошла к реке. Там, за мостом, начинались рабочие линии. Так назывались деревянные хижины, крытые жестью, в которых жили работники. Пея шла за мной, держа в руках небольшую кожаную сумку. Туда были собраны те лекарства, которые могли помочь Парамите.
Первое время, когда отец только стал плантатором, он заботился о работниках, о своих кули, как их здесь называли.
Он строил им хорошие добротные хижины, а не жалкие лачуги, в которых жили работники с других плантаций. Но с тех пор прошло немало времени, многие хижины пострадали от ураганов и гроз и требовали ремонта, а у отца не было теперь ни средств, ни желания делать его. Со временем он стал считать, что излишняя доброта и забота лишь развращают кули и лао: они не ценят этого и только хуже начинают работать.
Поднявшись по утоптанной дорожке с горами мусора по обе стороны, я уже почти дошла до хижины, где жила Парамита с родителями, как вдруг услышала какой-то душераздирающий крик. Он доносился из-за деревьев наверху и разлетался на всю округу. Крик боли, крик страдания. Я вздрогнула.
— Пея, что это?
Но нянюшка молчала, потупив взор.
— Чаонинг, нужно уходить, — произнесла она, хмуря брови.
— То есть как это уходить? — недоумевала я. — Что это за крик? Словно кого-то убивают.
По лицу Пеи ничего нельзя было понять. Поэтому я стала взбираться по дорожке наверх, в ту сторону, откуда слышался крик. Чем ближе я подходила, тем отчётливее были слышны удары. Кого-то избивали! Перед распахнутой дверью хижины на коленях стоял парень со связанными руками. Это был Донг, жених Парамиты, — я сразу узнала его. А над ним возвышался надсмотрщик Чао Конг и размашисто, со свистом бил парня по спине, видневшейся сквозь разодранную рубаху. С лица несчастного капала кровь, голова была разбита, губы покрылись запёкшейся кровью. От этого жуткого зрелища мне стало плохо, затошнило.
Вокруг стояли кули, в их чёрных блестящих глазах застыли покорность и какой-то животный страх.
— Прекратите! — закричала я вне себя. Но мой голос тонул в стонах Донга.
И вдруг откуда-то сбоку выбежала Парамита и бросилась на колени перед Чао Конгом. Я не узнала свою любимую лао: она сильно похудела, так что на лице остались лишь большие прекрасные глаза, лихорадочно блестевшие. Она молила надсмотрщика прекратить избивать Донга. Но тот, равнодушно толкнув её ногой, продолжал истязать парня.
Гнев обжёг мои глаза. Я подбежала и крикнула на вьетнамском:
— Немедленно прекратите, это приказ!
Видимо, не ожидая услышать родную речь, Чао Конг замер и перевёл на меня свои страшные глаза-щёлочки.
— Почему вы избиваете этого человека? — бросила я грозно, наступая на него. — Вы что, не видите, что он вот-вот умрёт?
Надсмотрщик ухмыльнулся. Он снова жевал табак.
— Почему не отвечаешь, когда с тобой говорит госпожа?
И тогда он сплюнул табак прямо мне под туфли и сказал:
— Этот кули пытался сбежать, за такое забирается жизнь.
Что за ерунду он говорит? Донг — добросовестный работник, он бы никогда не стал этого делать.
— Я приказываю перестать его избивать. Вернётся отец и сам разберётся с ним.
Тонкие губы Чао Конга изогнулись, и он произнёс на редком диалекте: «Глупая девчонка», — видимо, уверенный, что я не пойму. Но он ошибался, и я, выхватив плётку из его рук, ударила его по щеке. Из рассечённой кожи закапала кровь.
— Негодяй! Мой отец покарает тебя. Уж я об этом позабочусь.
Меня всю трясло от отвращения и негодования. Сердце колотилось. Сверля меня стальными глазами, Чао Конг медленно провёл рукой по щеке, на которую пришёлся удар, ещё раз сплюнул, развернулся и зашагал прочь.
Парамита стояла на коленях и беззвучно плакала, остальные кули попрятались в хижины, испуганно выглядывая из-за дверей.
— Чаонинг! Госпожа! — кинулась ко мне перепуганная Пея. — Что же вы наделали?! Хозяин будет в ярости, если узнает об этом.
— В ярости? — дивилась я. — Этот Чао Конг чуть не убил Донга. Давно ли у нас доводят до такого состояния кули за провинности?
Тёмное лицо Пеи стало ещё темнее, в глазах застыли ужас и растерянность.
— Ох, госпожа, очень давно. Такие наказания для работников применяются хозяином уже больше года, если не дольше.
Я застыла. Почему я ничего об этом не знала? Словно жила в другом мире. Но почему отец стал так жесток с работниками? Раньше, конечно, телесные наказания тоже имели место, но никогда людей не избивали до полусмерти.
— Пойдём, — произнесла я и стала помогать Донгу подняться на ноги. — Пея, помоги! — приказала я, чувствуя, что сейчас рухну под тяжестью его тела.
Нянюшка заохала и подхватила парня под другое плечо. Парамита, всё это время находившаяся в шоковом состоянии, вдруг очнулась и подскочила к нам. Краем шарфа она, плача, начала вытирать лицо жениха.
Конечно же, мы не смогли унести его далеко, поэтому решили положить его на траву, в стороне от дороги, где, как мне показалось, было не так грязно.
Перевернув Донга на живот, я стала осматривать его спину. На ней не осталось живого места, из глубоких ран, оставшихся после ударов жёсткой плётки, сочилась тёмно-бордовая кровь.
— Нужна чистая вода, чтобы промыть раны. Парамита, принеси! — сказала я девушке. Специально, чтобы вывести её из оцепенения.
Она подскочила, понеслась к колодцу и быстро принесла жестяной чан, полный воды.
Следующий час мы втроём потратили на промывание ран и их бинтование.
— Почему Чао Конг это сделал? — спросила я Парамиту. — Твой жених и правда пытался сбежать?
На лице Парамиты отразились такое глубокое отчаяние и горе.
— Простите меня, чаонинг! Простите! — зарыдала она, закрывая лицо худыми руками.
— Ладно, забудь, самое главное, чтобы он выжил после такого.
Отдохнув немного, мы втроём доволокли наконец-то Донга до хижины Парамиты и положили на простое ложе, покрытое тряпками. Отец с матерью Парамиты, прижавшись друг к другу, испуганно выглядывали из-за угла.
— Я приду завтра проверить раны и сменить повязки, — сказала я Парамите, — а пока надо много поить его, чтобы восполнить потерю крови. Хорошо бы и врача вызвать, — задумалась я на мгновение. — Пея, я хочу позвонить доктору Пересу. Пойдём.
Но Парамита кинулась на колени передо мной.
— Прошу, чаонинг, не делайте этого! Прошу! — рыдала она.
— Если вы позовёте им врача, госпожа, тогда их наказание будет ещё хуже, — произнесла бесстрастно у меня за спиной Пея.
Моя мать однажды сказала нам с Джией, что мы не знаем настоящего мира. Мы живём будто две дочери раджи в замке из розового мрамора, а в это время за стенами стоят стон и плач несчастных и отверженных. Я прожила двадцать лет на плантации, но, по сути, не знала, как она устроена, что стоит за услужливыми лицами лао и кули, приносящих мне еду, расчёсывающих мои волосы, подающих мне перчатки.
К ужину вернулась Джи, и я всё ей рассказала.
— Теперь, когда потрясение прошло, меня мучает мысль, Джи, — говорила я ей. — Не совершила ли я чего-то, что только навредит Парамите и Донгу?
Джи молчала, печально глядя перед собой. Кули принёс записку от отца: он возвращался завтра. Завтра решится судьба этих несчастных возлюбленных, а может быть, и моя.
Глава 9. Матч у губернатора
Утром я проснулась с тяжёлой, глухой болью в голове.
Она не была похожа на обычную усталость после бессонной ночи. Скорее было так, будто все мысли внутри меня слишком долго бились о стены черепа и теперь осели там свинцовой тяжестью. Я открыла глаза и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя на светлую ткань балдахина и пытаясь вспомнить, где нахожусь, какой сегодня день и почему сердце уже с первых секунд бьётся так тревожно.
Потом я вспомнила.
Донг.
Парамита.
Возвращение отца.
Я закрыла глаза снова.
Если бы не поло, я, быть может, вовсе не встала бы с постели. Провела бы весь день в душной полутьме своей комнаты, слушая, как по галерее ходят слуги, как Джи переговаривается с Пеей, как в саду кричат птицы, и собирая в себе силы для того, что должно было случиться после возвращения отца. Но стоило мне подумать, что на поле будет Эдвард Фейн, как внутри, под всей этой усталостью и страхом, дрогнуло что-то горячее и постыдно живое.
Мне захотелось его увидеть. И в то же время я почти боялась этого. Когда я застёгивала платье, брошь уколола мне палец. Капля крови выступила так быстро и ярко, что я невольно вздрогнула.
Мать всегда говорила, что это дурная примета.
— Вот видишь, — пробормотала я, прижимая палец к губам. — Даже вещи со мной не согласны.
— С кем ты споришь? — спросила вошедшая в комнату Джи.
Она уже была в светлом платье с мягкими складками, в шляпке цвета сливок, с жемчугом на шее. Выглядела она свежей и прелестной, хотя я слишком хорошо знала: под этим спокойствием жила та же тревога, что и во мне.
— С судьбой, — ответила я.
— О, тогда у тебя нет шансов.
Я слабо улыбнулась и отвернулась к окну.
За домом лежала зелёная долина, покрытая после дождей густой растительностью, сияющая свежей листвой. Над ней уже поднимался жаркий дневной свет. Казалось невозможным, что в таком сиянии могут существовать жестокость, кровь, страх — всё то, что я увидела вчера в рабочих линиях. Но, вероятно, именно так и устроен мир: самые ужасные вещи часто происходят при полном солнце.
— Поехали со мной, Киара, — тихо сказала Джи, подходя ближе. — Пожалуйста.
— Что мне там делать? — спросила я, не оборачиваясь. — Сидеть под навесом и делать вид, что мир в порядке?
— Ты будешь не одна. Я буду рядом.
— Ты будешь с мистером Томпсоном.
При этих словах Джи помолчала, но потом всё же мягко коснулась моей руки.
— Даже если и так, я всё равно не хочу ехать без тебя.
Я повернулась к ней.
В её глазах мелькнула знакомая лукавая искра.
— И потом, — добавила она, — капитаном одной из команд будет мистер Фейн.
Я почувствовала, как предательски напряглись пальцы.
— Это нечестный довод.
— Зато самый действенный.
Я вздохнула и села перед зеркалом.
— Не знаю, Джи. У меня дурное предчувствие. И мне страшно представить, что будет, когда отец вернётся и узнает про вчерашнее.
Она встала у меня за спиной и осторожно провела щёткой по моим волосам.
— Каким бы суровым он ни был, он всё-таки наш отец. Он любит нас. И хочет нам добра.
Я поймала её взгляд в зеркале.
— Нам — возможно. А Донгу? А Парамите? А всем тем людям в линиях?
Джи опустила глаза.
На этот вопрос у неё не было ответа.
Она молча начала причёсывать меня сама, так, как я любила: на косой пробор, мягко укладывая волосы и скрепляя их серебряным гребнем с золотой эмалью. Потом выбрала серьги, перчатки, тонкую шаль и велела не спорить.
Через полчаса за нами приехал мистер Томпсон.
Он был бодр, приветлив и, кажется, искренне рад видеть нас обеих. Джи оживилась при его появлении, и я снова подумала, что именно с ней он умеет быть удивительно внимательным.
Дорога до Вьентьяна заняла чуть больше часа.
Чем ближе мы подъезжали к полю, тем заметнее становилось оживление. Навстречу попадались автомобили, экипажи, всадники, телеги со льдом, ящиками с напитками и корзинами. Город жил ожиданием большого светского дня, и в этом было что-то почти европейское, если бы не жара, не пальмы, не запах влажной зелени и не лаосцы в лёгкой одежде, бегавшие между машинами с той особой ловкостью, которую белые господа обычно не замечали.
Поле для поло располагалось рядом с резиденцией губернатора.
Под длинными белыми навесами тянулись ряды сидений. Публика уже собиралась: дамы в светлых платьях, в шляпках, с веерами, в перчатках до локтя; офицеры в белых и чёрных кителях с блестящими пуговицами; чиновники, купцы, плантаторы, молодые бездельники, которых можно было встретить на любом приёме Талы Вилар.
Стоило нам подняться под навес, как нас тут же окутала знакомая смесь запахов: дорогих духов, сигарного дыма, разогретого солнцем шёлка, цветов, прохладного лимонада, пота лошадей и конского навоза.
Я вдохнула всё это и сразу почувствовала, как сердце забилось чаще.
На поле уже выстроились две команды.
Мои глаза нашли его раньше, чем я успела подумать.
Эдвард Фейн сидел на золотисто-гнедой лошади, словно был с нею одним существом. Он держался в седле так легко и уверенно, что даже человеку, совершенно далёкому от конного спорта, становилось ясно: перед ним первоклассный всадник. Его высокие сапоги плотно обхватывали ноги, белая форма сидела безукоризненно, а в руке он держал длинную бамбуковую клюшку с той небрежной точностью, которую невозможно подделать.
Я не слышала, как сели рядом Джии мистер Томпсон. Не слышала шелеста вееров вокруг. Не слышала даже собственного дыхания.
Я просто смотрела на него.
На то, как он чуть наклонялся к соседнему игроку и что-то говорил.
Как смеялся.
Как легко касался ладонью шеи лошади.
Он выглядел совсем не так, как в последнюю нашу встречу. Ни тени той внутренней ярости, которую я видела в нём после сцены с Джоном Картером. Ни холода. Ни той резкой сдержанности, от которой мне становилось так больно. Сейчас он был почти ослепителен. Живой, сильный, свободный.
И от этого мне стало ещё хуже.
— Я поставил на этого малого десять тысяч пиастров, — весело сообщил мистер Томпсон, подавая нам с Джией бокалы холодного лимонада.
— Так много? — удивилась Джи.
— Я видел, как он играет, — ответил Рой. — Поверьте, мисс Джи, Фейн умеет управляться с лошадью и мячом так, будто родился в седле.
— А вторая команда? — спросила она.
— Французы. Их ведёт Мишель Клер. Хорошие ребята. Но им не хватает дерзости.
Я едва слушала.
Какое мне было дело до Мишеля Клера, до французов, до чьих-то ставок и спортивного азарта? Всё моё внимание, все мои чувства, все мои мысли были прикованы к Эдварду.
Когда он успел стать для меня таким важным?
Когда я начала скучать по нему так, будто потеряла не едва знакомого мужчину, а часть собственной жизни?
Игра началась.
Стук копыт, короткие выкрики, движение белых фигур по ослепительно-зелёному полю — всё слилось в один быстрый, резкий ритм. Публика оживилась мгновенно. Мужчины подавались вперёд, дамы замирали с поднятыми веерами, кто-то уже спорил о шансах команд, кто-то смеялся.
А я сидела, почти не дыша.
Каждый раз, когда Эдвард перехватывал мяч, у меня внутри что-то обрывалось и тут же взлетало снова.
Потом это случилось.
На полном галопе лошадь под ним вдруг запнулась, передняя нога у неё подломилась, и она рухнула на бок.
Я вскочила прежде, чем поняла, что делаю. Кто-то ахнул. Кто-то вскрикнул.
У меня же из груди вырвался такой звук, что Джи тут же схватила меня за руку.
— Киара! Успокойся, дорогая.
— Мисс Киара, он цел, — быстро сказал мистер Томпсон с другой стороны. — Сейчас ему просто подведут другую лошадь. Фейн крепкий парень.
Они оба тянули меня вниз, уговаривали сесть, но я не могла. Ноги стали ватными, ладони вспотели, и я ощущала только одно — страшную, почти физическую необходимость убедиться, что он поднялся.
Он поднялся.
Через минуту, которая показалась мне целой вечностью, Эдварду и в самом деле подвели другую лошадь. Он легко вскочил в седло и уже в следующую секунду снова был в игре.
Дальше всё произошло слишком быстро.
Центровой перебросил ему мяч. Один из французских игроков попытался перекрыть проход. Эдвард чуть подался вперёд, повёл лошадь вбок и почти под брюхом животного соперника нанёс удар: точный, резкий, невозможный.
Мяч влетел в ворота. Под навесами поднялся шум. Кто-то захлопал. Кто-то даже вскрикнул от восторга. Это был конец последнего чаккера.
Команда Эдварда победила.
— Что я вам говорил? — довольно засмеялся мистер Томпсон.
Но я его почти не слышала.
Я смотрела, как Эдвард разворачивал лошадь, как ветер бросал прядь волос ему на лоб, как он, ещё не сняв шлема, улыбался своим игрокам, и вдруг поняла, что, должно быть, всё это время сжимала край своего платья так сильно, что смяла ткань.
После чествования победителей начался фуршет.
На залитой солнцем поляне уже стояли белые столы, уставленные закусками, фруктами, напитками и вазочками с мороженым. Заиграл духовой оркестр. Толпа хлынула с трибун вниз, смешивая французскую речь, английскую, лаосскую, смех, шаги, звон стекла.
— Вон там дают чудесное мороженое с папайей, — оживился мистер Томпсон. — Предлагаю пойти и проверить, так ли оно хорошо, как обещают.
— Вы идите, — сказала я, почувствовав вдруг слабость в коленях. — Я немного посижу.
После матча Джи почти насильно усадила меня в тень, а милый мистер Томпсон даже раздобыл у какой-то знакомой дамы успокоительные капли, которые подмешали в мой бокал с водой.
Постепенно сердце и вправду стало биться ровнее.
— Точно не пойдёшь? — спросила Джи, заглядывая мне в лицо.
Я улыбнулась ей.
— Идите. Мне просто нужно немного тишины.
Она ещё колебалась, но Рой уже мягко взял её под руку, и они ушли к одному из дальних столов, где как раз выстраивались в ряд хрустальные чашки с мороженым и кусочками папайи.
Мне и самой хотелось мороженого.
Но ещё больше мне хотелось остаться наедине со своими мыслями.
Люди проходили мимо. Я здоровалась с кем-то из знакомых, обменялась несколькими словами с семьёй, недавно прибывшей из Ханоя, кивнула Тале Вилар, которая сияла в белом платье и смеялась над чем-то слишком громко.
А потом мои глаза снова нашли его.
Эдвард стоял у края поляны, ближе к деревьям. Шлем он уже снял, и влажные от пота каштановые волосы падали ему на лоб. Рядом с ним была Тала. Она что-то говорила, смеясь и трогая его за рукав, а он отвечал с той вежливой лёгкостью, которую мужчины так любят дарить женщинам, не значащим для них ничего серьёзного.
И всё же мне это не понравилось.
— Можно подумать, он с ней флиртует, — пробормотала я себе под нос и отпила воды из бокала.
— Мадемуазель Киара Марэ?
Я подняла глаза.
Передо мной стоял молодой человек в форме для игры в поло — высокий, загорелый, кудрявый, с живым, открытым лицом и тем выражением беспечной весёлости, которое почему-то сразу располагает к себе.
— Да?
— Мишель Клер, — представился он с поклоном. — Капитан команды проигравших, к моему величайшему сожалению.
— А… вы проиграли, — ляпнула я прежде, чем успела остановиться. — Простите.
Но он только рассмеялся.
— Ничего, мадемуазель. Истина не становится мягче от вежливости.
Этот юношеский задор был так обаятелен, что я невольно улыбнулась.
— Значит, вы не обиделись?
— Ни в коем случае. Просто в следующий раз победим мы.
Он говорил легко, шутя, без тени натужного ухаживания. Через пару минут мы уже вполне свободно болтали по-французски. Он рассказывал о Кале, о детстве у моря, об учёбе во Франции. Я — об Индии, о поездках к тётушкам, о жаре, от которой в Лаосе хотя бы спасает река, а в некоторых местах Индии, казалось мне, спасения нет вовсе.
С ним было удивительно легко. Но я всё равно не могла забыть, кто стоял на другом конце поляны. И, как оказалось, не зря.
В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд.
Резкий, неподвижный, внимательный.
Я подняла голову.
Эдвард стоял не так далеко, прислонившись плечом к дереву, и смотрел на меня.
Прямо.
Не скрываясь.
Наши глаза встретились, и у меня внутри всё мгновенно ожило. Тот самый взгляд. Тёмный, волнующий, полный напряжения, которое я уже знала слишком хорошо.
Он слегка поклонился мне.
Я ответила тем же.
— Куда вы смотрите? — поинтересовался Мишель, повернув голову.
Потом заметил Эдварда и фыркнул:
— А, Фейн. Сегодня удача была на его стороне. Но в следующий раз мы его обойдём.
Я почти не слушала его.
— Месье Клер, — сказала я с той улыбкой, которая обычно очень хорошо действовала на мужчин, — не могли бы вы принести мне мороженое? Мне вдруг ужасно захотелось папайи.
— Для вас — немедленно.
Он вскочил и ушёл к столам.
Я медленно выдохнула и опустила взгляд на свои перчатки.
Сердце снова колотилось слишком сильно.
Шаги я услышала раньше, чем увидела его.
— Мисс Киара, как поживаете?
Голос Эдварда прозвучал совсем рядом.
Я подняла голову.
— Благодарю, мистер Фейн. Чудесно.
Он долго смотрел на меня, как будто собирался что-то сказать, но слова не приходили сразу.
— Прекрасный матч, — проговорила я, чтобы заполнить тишину. — Вы не пострадали при падении?
В его глазах мелькнул задор.
— А вы волновались за меня?
Последние слова он произнёс почти шёпотом, чуть наклонившись, и от этой близости, от тихой насмешки в его голосе, от солнца, блестевшего на его шее, мне снова бросился жар в лицо.
— Мисс Марэ, ваше мороженое!
Мишель вернулся так некстати, что я едва не застонала.
Он протянул мне хрустальную вазочку и сразу, не уловив, конечно, напряжения, заговорил с Эдвардом:
— Ну что, Фейн, вырвал победу?
Эдвард усмехнулся.
— Вырвал? Мы выиграли с перевесом более десяти очков. Это называется разгромить.
Мишель вскинул брови.
— Первые два чаккера вели мы.
— А потом, должно быть, устали.
Молодой француз покраснел. Я едва не рассмеялась. Рядом с Эдвардом он казался ещё моложе, ещё беспечнее, но в этой мальчишеской горячности было что-то обаятельное.
— Мадемуазель Марэ, — поспешно сказал Мишель, явно желая сменить тему, — вы поедете на лодках? Это будет гораздо приятнее, чем сидеть на жаре.
— Будет прогулка по реке? — оживилась я.
— Конечно. Мы все сейчас спускаемся к причалу.
Я ещё не успела ответить, как рядом, будто из воздуха, возникла Тала.