История России. 1740–1796 гг.
День этот был 18 января 1742 года. Ничего не зная о судьбе, их ожидавшей, осуждённые были выведены из места заключения своего – Петропавловской крепости – и отведены на площадь Васильевского острова, против Дома коллегий. Во время печально-торжественного шествия только один больной, в сильной подагре, Остерман не шёл пешком: его везли в простых, худо предохранявших от стужи санях. Но, несмотря на жестокие страдания души и тела, он был спокоен, точно так же, как и знаменитый товарищ его по несчастью Миних, подходивший твёрдыми шагами к площади посреди других преступников. Ужасный вид ожидал их на этой площади: против Военной коллегии был поставлен эшафот, окружённый войском. Но и при этом виде спокойная наружность фельдмаршала не изменилась: он с обыкновенной приветливостью своей кланялся офицерам и солдатам, которых узнавал в рядах знакомых полков и которые с горестью смотрели на серое платье преступника, покрывавшее прежнего знаменитого начальника их.
Остерман первым внесён был на эшафот. Больной несчастливец с непокрытой головой выслушал приговор комиссии, осуждавшей его на казнь. С прежним спокойствием он положил голову на плаху и уже ожидал смертельного удара, как вдруг объявлена была милость императрицы, переменившей смертную казнь его на ссылку в Сибирь. Такая же милость объявлена была и графу Миниху, и всем другим преступникам. Елизавете, кроткой и набожной, всегда ужасной казалась мысль отнять жизнь у человека, и впоследствии она совсем отменила смертную казнь в отечестве нашем и тем прекрасной чертой отличила его от всех других государств Европы.
Помилованные преступники в тот же день отправлены были в места, назначенные для их жительства. Остерман – в тот же самый сибирский город Берёзов, куда сослан был князь Меншиков; Миних – в место ссылки герцога Бирона, город Пелым[4]. Здесь, в этом месте изгнания и горести, вы увидите, милые читатели, нашего Миниха лучшим, нежели где-нибудь. Казалось, несчастье послужило к усовершенствованию его хороших качеств и к уничтожению дурных. Прежде одним из главных недостатков его было чрезмерное честолюбие, и, если что-нибудь оскорбляло в нём это чувство, он был совершенно несчастлив даже в счастливом положении своём, был недоволен всеми окружавшими его людьми. Теперь он жил в том городе, куда по предложению его сослан был прежде самый жестокий враг его, уже возвращённый оттуда. Этого ещё мало: он жил даже в том самом доме, который построен был по собственному плану его для этого врага! Какое положение могло быть ещё печальнее, ещё унизительнее? И при всём том Миних не чувствовал и половины того нестерпимого огорчения, какое испытывал в дни славы своей от какой-нибудь небольшой неудачи в своих честолюбивых планах. Нет! Он был почти всегда спокоен, даже иногда весел. С кроткой покорностью судьбе утешал он супругу свою, когда она скучала о разлуке с единственным сыном их, оставшимся с семейством в Лифляндии; с отрадным благочестием христианина разговаривал о святых истинах веры с другом, ниспосланным ему самим Богом во время несчастья. Это был домашний священник его, пастор Мартенс, пожелавший сопровождать его в место ссылки и получивший на то позволение государыни.
Какое прекрасное доказательство дружбы! Как немногие друзья могут сравниться с добрым Мартенсом! И сколько пользы, сколько утешения приносил он бедному изгнаннику! Как умел он делить с ним все заботы, все огорчения и также все тихие радости, иногда залетавшие в печальное жилище их! Они вместе работали в маленьком огороде, разведённом подле домика, вместе занимались столь усладительным для несчастных чтением Священного Писания, вместе утешали этим чтением домашних. Пастор часто служил всю обедню и два раза в день собирал всех для молитвы. Развлечением для изгнанников были газетные листки, которыми обёртывали семена для огорода и другие вещи, посылаемые им из Петербурга. Как любопытны казались им в это время самые запоздалые известия! Рассуждая о них, друзья проводили часто с приятностью несколько часов сряду.
Так протекли семь лет, и Богу угодно было ещё раз испытать твёрдость Миниха: несравненный друг его скончался. Невозможно описать горесть, которой поражено было бедное сердце страдальца! Но и тут оно сохранило своё удивительное мужество, свою кроткую покорность воле Божией, и ещё гораздо более: с этого времени набожный изгнанник считал долгом своим заменить для домашних всё то, чего лишились они в благочестивом пасторе. Он принял на себя все обязанности его, и ревность, с которой он исполнял их, в самом деле прекрасно напоминала им ангела-утешителя их. Так благочестивые занятия, утверждая с каждым днём более и более душу Миниха в её святой покорности воле Господа, имели благодетельное влияние и на его здоровье, и вы удивитесь, друзья мои, когда я скажу вам, что через двадцать лет изгнания он, возвращённый из ссылки императором Петром III, снова явится при дворе в славе и счастье. Уверенные в этом, мы спокойнее можем оставить его теперь в Пелыме, чтобы сказать несколько слов о товарище его, вместе с ним осуждённом на изгнание.
Граф Остерман, честолюбивый в счастье, хотя с твёрдостью покорился судьбе своей, но при болезненном положении своём прожил не более пяти лет в месте изгнания: в 1747 году он скончался на 61-м году от рождения.
Говоря об этих знаменитых несчастливцах, нельзя не вспомнить о жестоком герцоге, любимце императрицы Анны Иоанновны, хотя он менее всех заслуживает сострадания нашего. С восшествием на престол Елизаветы Петровны участь его облегчилась: ему позволено было оставить Пелым и жить в Ярославле, где выдавалась ему от казны значительная сумма на содержание[5]. Впоследствии император Пётр III, добрый и сострадательный, простил совершенно вину его и позволил приехать в Петербург, а Екатерина II возвратила ему даже и герцогство Курляндское. Но он владел им не более шести лет: в 1769 году он отказался от этого владения и передал все права старшему сыну своему, который спустя двадцать пять лет также сложил с себя достоинство герцога, и Курляндия при случившемся в то время разделении Польши была в 1795 году присоединена к России.
Но воображение наше, всегда с любопытством желающее преждевременно проникнуть в будущее и видеть судьбу людей, так отличавшихся от своих современников, увлекает нас за собой к годам, ещё не наступившим для нашей истории. 1795 год ещё далеко от нас. Мы ещё в 1742-м – в начале царствования Елизаветы Петровны. Возвратимся же ко двору её, друзья мои, там ожидает нас много нового и прекрасного.
Наследник престола и его супруга. 1742–1745 годы
Когда волнение, сопровождавшее восшествие на престол императрицы Елизаветы Петровны, утихло и все лица, виновные в продолжительном удалении её от наследства, так справедливо принадлежавшего ей и по праву рождения, и по духовному завещанию её родительницы, были наказаны, а приверженцы, показавшие столько усердия и преданности, награждены[6], новая императрица обратила внимание своё на то, чтобы отнять у вельмож возможность сделать ещё раз такую же несправедливость, и назначением наследника престола утвердила будущее счастье и безопасность народа. Елизавета Петровна, имевшая несчастье со смертью епископа любского лишиться жениха, любимого ею и избранного родительницей её, решилась никогда не вступать в супружество. Итак, надобно было избрать лицо, ближайшее после неё к великому преобразователю России, и это был родной сын старшей сестры её Анны Петровны, герцог голштинский Карл Пётр Ульрих. Он был владетельным принцем Шлезвиг-Голштинского герцогства, но что значило оно в сравнении с неизмеримым царством России, где ожидало его высочайшее величие и искренняя привязанность нежной тётки? Уверенная, что он согласится оставить германское владение своё для престола русского, императрица тотчас по восшествии на престол отправила к нему с лестным предложением своим барона Корфа. И она не ошиблась: в начале февраля 1742 года герцог, только что достигший в это время четырнадцатилетнего возраста, был уже в Петербурге.
Императрица приняла его с восторгом. Каждый день она искала средств показать ему любовь свою: то жаловала его орденами, то украшала ордена бриллиантами, то возвышала его чинами – так, через пять дней после приезда своего он был уже подполковником Преображенского полка. Но, утешаясь будущим наследником своим, Елизавета Петровна в то же время думала и о том, чтобы окончить воспитание его так, как прилично было для наследника короны русской, и почти с первых же дней приезда назначены были к нему три наставника – Симеон Тодорский, ставший потом епископом костромским, Исаак Веселовский и профессор Штелин. Первый учил его закону греко-российскому, второй – языку русскому, третий – истории и математике.
Таким образом, большая часть времени принца посвящалась учению; оно прервано было на некоторое время только путешествием всего двора в Москву на коронацию и праздниками этой коронации, которая, по словам историков, происходила «с пышностью, дотоле не известной в России». Увеселения состояли в великолепных иллюминациях и фейерверках, в спектаклях итальянской оперы и маскарадах, которые иногда продолжались несколько вечеров сряду. В то время как вельможи и дворянство восхищались удовольствиями образованности, простой народ не менее их веселился на площадях московских, где расставлены были в виде красивых пирамид жареные быки, начинённые птицей и рыбой, окружённые грудами хлебов, калачей и пирогов. Представьте ещё при этом, милые читатели мои, фонтаны, которые били не водой, а вином – красным и белым, и вы будете иметь полное понятие об удовольствии веселившихся.
Радость двора и народа на торжественных праздниках коронования Елизаветы ещё не утихла, как новые причины подали случай к новым весёлостям: война, начатая шведами в правление Анны Леопольдовны за Выборгскую провинцию, хотя и оканчивалась на короткое время перемирием при вступлении на престол Елизаветы Петровны, но вскоре опять возобновилась от неумеренных требований шведов и с мая продолжалась с самым блестящим успехом для русских. Императрица получала из Финляндии почти беспрестанно известия о победах фельдмаршала Ласи над генералом Левенгауптом.
Правда, эти победы доставались недорого нашему фельдмаршалу: в шведском правлении был тогда величайший беспорядок. Королева – сестра Карла XII – Ульрика-Элеонора незадолго перед тем скончалась, оставив на престоле своего супруга, старого и слабого, пользовавшегося только именем короля. Детей у них не было, и потому вельможи королевства после смерти государыни своей занялись избранием наследника, который бы принял правление после кончины супруга её. Обратив всё своё внимание на этот важный выбор, они дурно распорядились военными действиями против России и, отняв полную власть у главнокомандующего войсками их в Финляндии Левенгаупта, приказали ему составить военный совет, который бы рассматривал и решал все дела армии. В этом совете заседали даже все полковники, находившиеся в то время в войске. Многочисленность членов привела к несогласию мнений и медлительности в делах, и это было главной причиной неудач Левенгаупта и счастливых успехов фельдмаршала Ласи, дошедших наконец до того, что Швеция не только уже не требовала назад Выборга, но уступила России ещё одну провинцию свою – Кюменгардскую с тремя находившимися в ней городами – Нишлотом, Вильманстрандом и Фридрихсгамом. Таким образом река Кюмень сделалась границей между двумя государствами, и мир заключён был в городе Або 16 июня 1743 года.
Между тем верховные чины Швеции, занимавшиеся избранием наследника престола, после продолжительных рассуждений единодушно остановили желания свои на том же самом принце голштинском, которого и Россия с любовью приняла на престол свой. Шведы хотя знали уже о приезде его в Россию и о том восторге, с которым русские приняли внука великого государя своего, но всё ещё думали, что немецкий принц, не привыкший к нравам и обычаям русским, предпочтёт престол в земле, имеющей больше сходства с отечеством его, и для того отправили к нему послов с предложением шведской короны. Эти послы – граф Бонде и бароны Гамильтон и Шафер – приехали в Москву, где находился в это время молодой герцог. Он тронут был лестной честью, ему оказанной, но отказался от предложения как уже избранный наследник престола русского, готовившийся принять греческую веру и с ней вместе присягу в верности от будущих подданных своих. Всё это в самом деле исполнилось в ноябре 1742 года, и после крещения принц уже назывался великим князем Петром Феодоровичем.
Елизавета Петровна, всегда сильно привязанная к своему племяннику, полюбила его ещё более с того времени, как после принятия греческой веры он сделался в глазах её совершенно русским князем. С нежностью заботясь о судьбе его, она заранее желала устроить его семейное счастье и потому, прежде чем ему исполнилось 16 лет, уже начала думать о той, которая со временем должна была стать его супругой. Выбор её остановился на принцессе Амалии, сестре одного из умнейших государей того времени – прусского короля Фридерика II[7], но, неизвестно по каким причинам, он не мог согласиться на этот союз и через посланника своего Мардефельда предложил другую невесту – родственницу свою, принцессу Софию Августу Ангальт-Цербстскую. Мать её, принцесса Иоанна, была родной сестрой покойного жениха императрицы Елизаветы, и этого было довольно для чувствительного сердца государыни, чтобы согласиться назвать племянницей своей принцессу, о достоинствах которой уже многие говорили с восхищением.
Всё, что красота имеет величественно привлекательного, составляло внешность этой принцессы: орлиный нос, прелестные уста, голубые глаза, то горделивые, то чрезвычайно кроткие, тёмные брови и невыразимо пленительная улыбка. Если рост её не относился к самым высоким, то возвышался величием чела и важностью поступи. Но эта важность исчезала в необыкновенной прелести всех движений, когда молодая принцесса, живая, остроумная, игривая, шутила с окружавшими её придворными и часто мучила резвостями старых надзирательниц своих. Шутки продолжались до тех пор, пока она не замечала, что какая-нибудь из них начинала сердиться, и тогда резвое дитя превращалось снова в то милое, кроткое существо, одна улыбка, один взгляд которого могли осчастливить каждого из приближённых.
Такова была четырнадцатилетняя принцесса София Августа, когда в начале 1744 года привезена была своей родительницей в Москву как невеста наследника престола. С восхищением увидели её и императрица, и будущий супруг, и весь двор. Это общее восхищение, удовлетворяя все желания детского сердца принцессы, придавало новую прелесть пленительной любезности, которой она очаровала новое отечество своё. Любимая всеми с первых дней своего появления, она сама так же скоро полюбила всех и, невинная, весёлая, наслаждалась с беспечностью младенца всеми удовольствиями, которыми императрица старалась окружить приезжих гостей своих. Праздники и балы были так великолепны, что, казалось, должны были изумить четырнадцатилетнюю принцессу одного из самых бедных дворов Германии, но этого не чувствовала будущая царица России: справедливо, что для души великой нет ничего необыкновенного. Она смотрела на всё, как будто уже имея понятие о чудесах, ею увиденных; разговаривала без замешательства с иностранными посланниками и министрами, с вельможами и полководцами; самый нрав её – откровенный и пылкий – недолго скрывался в принуждённости недавнего знакомства с лицами, её окружавшими, и вскоре явился перед ними во всём своём блеске, во всей своей увлекательной прелести.
Все дамы, приставленные к ней, были очарованы её приветливостью и, привыкнув к важности придворных обычаев, дивились простоте обхождения и ещё более резвостям молодой принцессы, которая часто пугала их своими шутками: например, входя с поспешностью на звон колокольчика в её комнате, они иногда не находили в ней никого и, с беспокойством пробегая глазами все места, где могли надеяться увидеть её, слышали снова обманчивый звон, он не переставал раздаваться в той же самой комнате. Когда уже удивление их готово было обратиться в досаду и ужас, за звоном колокольчика следовал весёлый громкий смех и прелестная головка Софии Августы показывалась из-под пышной кровати: там принцесса пряталась, чтобы пошутить.
Казалось, такая резвость и живость нрава должны были отдалять принцессу от занятий глубокомысленных, но, напротив того, в этом единстве противоположностей и заключалась главная прелесть её: весёлую и игривую в часы отдохновений, её видели в высочайшей степени внимательной и прилежной во время уроков. Желание[8] знать русский язык было в ней так сильно, что часто для занятия заданными ей уроками она вставала по ночам и проводила несколько часов за книгами в то время, когда всё вокруг неё погружено было в глубокий сон. Это неумеренное прилежание едва не сделалось гибельным для России: встав однажды ночью с постели и пройдя без обуви до письменного стола, принцесса опасно занемогла – двадцать семь дней не имели надежды на её выздоровление. Португальскому доктору Саншесу она была обязана своим спасением, а отечество наше – счастьем.
В июне того же 1744 года София Августа уже так хорошо знала закон греческий, что могла принять крещение и миропомазание, после которых стала называться великой княжной Екатериной Алексеевной. На другой же день было обручение её с великим князем, свадьба же совершилась 21 августа 1745 года. Будучи невестой, Екатерина ездила с женихом и императрицей в Киев, святые места которого весьма уважаемы были набожной Елизаветой Петровной. Возвращаясь оттуда, великий князь занемог корью, а вскоре и оспой. Эта жестокая болезнь, ещё не сделавшаяся в то время безопасной от прививок, оставила на нём такие сильные следы, что даже все черты лица его, прежде довольно привлекательные, изменились и составляли разительную противоположность прелестному лицу его невесты.
Состояние Европы во время царствования императрицы Елизаветы. 1745–1756 годы
С тех пор как Пётр Великий поставил отечество наше на такое важное место между государствами Европы, оно приобретало почти с каждым годом более и более влияния на судьбу их. При Елизавете Петровне это влияние сделалось ещё сильнее и заметнее, и для того, чтобы иметь полное понятие о происшествиях её царствования, надобно нам взглянуть на тогдашнее состояние государств европейских. Оно было самое смутное. В 1740 году умер римский император Карл VI[9]. Не имея сына, он духовным завещанием оставил престол дочери своей Марии-Терезии, о которой вы уже слышали в рассказе нашем о правительнице Анне Леопольдовне.
Богатое наследство редко достаётся без спора. Принцесса Мария-Терезия ещё не успела принять его, как со всех сторон явились искатели, из которых иные объявили, что имеют больше прав на корону отца её, нежели она сама, другие требовали только отделения некоторых областей от империи. В числе первых находились дворы, соединённые родством с австрийским, – баварский, саксонский и испанский. В числе последних опаснейшим был знаменитый в то время король прусский Фридерик II, о котором впоследствии мы будем говорить подробнее: этот государь назван историей Великим и потому заслуживает особенного внимания нашего.
Управляя с редким искусством королевством своим, он первый возвёл Пруссию на ту высокую ступень, которую с тех пор она занимает между европейскими государствами. Он считал нужным для безопасности владений своих присоединить к ним Силезию. Фридерик II предложил Марии-Терезии самую деятельную помощь против всех врагов, если только она согласится уступить ему Силезию. Но Мария-Терезия была одарена твёрдостью необыкновенной: не считая положения своего безнадёжным, она не согласилась на предложение Фридерика, хотя в это самое время число врагов её увеличивалось и они уже опустошали войной прекрасные области наследницы Карла VI. Особенно опасен был для неё французский король, который с таким усердием помогал баварскому герцогу Карлу, что даже успел короновать его немецким императором под именем Карла VII. Несмотря на всё это, Мария-Терезия не хотела уступить Фридерику Силезию, не хотела принять его вспомогательного войска.
В числе земель, принадлежавших отцу её, находилось также королевство Венгерское, издавна известное верностью и усердием к государям своим. Сюда-то и удалилась дочь Карла VI искать защитников против многочисленных врагов своих, но, прежде чем они успели собраться, Фридерик II уже вошёл с войском в Силезию и вскоре завладел почти всей этой областью. Положение Марии-Терезии было самое горестное: на стороне её была только Англия, но и ту французы лишали всех возможностей помогать ей. Несчастная государыня решилась прибегнуть к императрице русской. Англичане также, со своей стороны, просили Елизавету Петровну о помощи Марии-Терезии против Франции.
Русская императрица, глубоко тронутая печальным положением знаменитой государыни, не отказала ей: 36 тысяч войска под начальством князя Репнина было отправлено на помощь ей в Германию в июле 1748 года и уничтожило гордость всех врагов её – они тотчас показали готовность мириться с ней, и в октябре того же года мир был заключён в городе Ахене. Мария-Терезия получила наконец наследство своё, потеряв из него только завоёванную Фридериком Силезию. В то же время супруг её герцог Франц избран был императором немецким, и с тем большим единодушием, что Карла VII уже не было на свете. Так участие России прекратило кровопролитный спор почти всей Европы, но ненадолго: не прошло и двух лет, как новая, жестокая война, известная в истории под именем Семилетней, распространилась не только в Европе, но и в других частях света.
Первая искра её вспыхнула в Америке между французами и англичанами за небольшое пространство необработанной земли. Вскоре французы взяли остров Менорку, принадлежавший англичанам, и намерены были отнять у Англии и другую принадлежавшую ей область – Ганновер. Пруссия по просьбе английского короля решилась защищать это соседствующее с ней владение. Австрия, считавшая себя обиженной Фридериком из-за Силезии, стала помогать Франции. К ней присоединились Саксония, Швеция, многие владетельные германские князья и наконец Россия, союзница Австрии. Таким образом почти вся Европа вовлечена была в эту войну и, позабыв, что первой причиной несогласия были американские земли, так далеко от неё лежавшие, видела главного врага своего во Фридерике Прусском. Здесь, милые читатели, я расскажу подробнее об этом знаменитом государе. Это должно быть для вас любопытно.
Детство Фридерика не было так счастливо и блистательно, как обыкновенно бывает детство принца – наследника престола. Отец его, король Фридерик-Вильгельм, будучи от природы весьма сурового нрава, обходился с ним с самого малолетства неласково и явно показывал больше любви к брату его, второму сыну своему, принцу Августу-Вильгельму. Не находя удовольствия в занятии науками и даже чувствуя отвращение ко всему, что только походило на учёность, король вовсе не считал нужным дать отличное образование своим детям, и Фридерик обязан был самому себе всем тем, что сделал он впоследствии как просвещённейший человек и знаменитый писатель своего века.
Поставленный в такие обстоятельства в самом начале жизни, Фридерик не мог быть счастливым, не мог быть даже довольным в отечестве своём, и потому неудивительно, что он желал отправиться в путешествие по чужим краям. Необыкновенный ум и наблюдательность его оправдывали в полной мере это желание. Не соединяя с этим намерением ни одной дурной мысли, он откровенно сказал о нём отцу и сделал положение своё вдвое тягостнее: королю не понравилось желание его, и суровый отказ был ответом на просьбу сына. Когда же принц, увлечённый пылким нравом своим, вздумал настаивать и говорил даже некоторым из друзей своих, что он непременно поедет, король заключил его в крепость Кюстрин, где Фридерик пробыл более восьми месяцев. Не подумайте, однако, друзья мои, что он, находясь в скучном затворничестве, роптал на отца или на судьбу свою. Нет, напротив того, он скоро почувствовал, что сам был виноват, и вместо того, чтобы терять время в напрасном огорчении, старался употребить его на то, чтобы вознаградить недостаток воспитания своего, которое до тех пор было совершенно военное: король, считавший звание солдата выше всякого другого, приучал его только к перенесению трудностей войны и не заботился ни о чём другом.
Фридерик, несмотря на своё довольно слабое сложение, был здоров и крепок благодаря беспрестанным телесным упражнениям, предписанным ему родителем, любил точность и порядок во всём, ненавидел праздность и забавы, но не имел ни досуга, ни позволения от короля заниматься науками, страстно им любимыми. Это позволение дано было ему только в Кюстрине, и принц позабыл, что он в заключении: с восторгом предался он своим любимым склонностям, читал всех лучших писателей того времени, сочинял сам, и, когда по окончании ареста возвратился в Берлин, все удивились познаниям, приобретённым им в такое короткое время. Образованность ума внушила ему ещё более почтительности к отцу, и с того времени до самой кончины короля, случившейся в 1740 году, уже не было между ними никаких неудовольствий. На двадцать восьмом году своей жизни Фридерик II вступил на престол, стало быть, родился он в 1712 году.