История России. 1740–1796 гг.

Но продолжительность отступления нашего напоминает, что пора нам расстаться с первым поэтом нашим. Однако, прежде чем мы сделаем это, надобно рассказать вам, милые дети, об одном из прекраснейших дней его жизни – дне представления императрице Елизавете, которая пожелала увидеть поэта, чтобы лично поблагодарить его за похвальное слово ей, произнесённое на торжественном собрании Академии наук в 1749 году.

В первую минуту, когда Шувалов объявил Ломоносову об этом милостивом желании, сердце его затрепетало от радости: оно так давно было наполнено живейшей благодарностью к высокой покровительнице, так давно мечтало о счастье излить перед ней эту пламенную благодарность. Невозможно описать, что чувствовал он, сидя в карете вместе с добрым Шуваловым и несясь по дороге к Царскому Селу, где государыня проводила в этот год лето. Как ни блистательно сияла золотая кровля нового дворца царскосельского, недавно построенного императрицей, как ни великолепно было всё окружавшее это истинно царское жилище Елизаветы, Ломоносов не мог ничем восхищаться, ни о чём думать, он весь погружён был в одно чувство – в счастье представиться государыне. Столь же малое впечатление произвели на него и бесчисленные богатства, украшавшие пышные комнаты, по которым он шёл, пока не увидел наконец царицу Севера. Императрица оставила работу, которой занималась, и с любезностью, составлявшей отличительнейшее свойство её, сказала: «Я в долгу у вас, господин Ломоносов. Вы так хорошо умеете хвалить меня, а я ещё ни разу не поблагодарила вас за это. Примите же теперь моё благоволение». И с этими словами государыня подала ему руку.

Ломоносов представляется к императрице Елизавете Петровне, 1749 год

Ломоносов едва мог выразить свою глубокую благодарность: сердце его было слишком полно, а это всегда мешает быть красноречивым. Елизавета понимала чувства его и, продолжая милостиво разговаривать с ним, с участием расспрашивала о жене и дочери его, и незабвенный для поэта нашего разговор кончился такой царской милостью, о какой он не мог и мечтать: государыня подарила ему поместье близ Петербурга, на берегу Финского залива. Оно называлось Каравалдай.

С этого времени Ломоносов с новым жаром принялся за многочисленные труды свои и по академии, и по тем поручениям, какие часто давал ему знаменитый покровитель наук и художеств Шувалов. Так, в 1754 году он просил его сделать план создания университета в Москве, и в 1755 году это высшее учебное заведение уже было открыто. Открытие его, столь важное для будущего просвещения России, наполнило радостью сердце поэта.

Но, несмотря на всё счастье, которым, казалось, наслаждался Ломоносов, у него было немало горестных, тяжёлых дней. Это были дни, в которые он много терпел от злобы людей, ненавидевших его за дарования, так много возвышавшие его над ними. К числу таких, по несчастью, принадлежали даже некоторые из членов академии, и всех более секретарь её Тредиаковский. Воображая себя также поэтом, он писал самые дурные стихи того времени, но всё-таки их читали и даже иногда находили хорошими, как вдруг явился Ломоносов со своей правильной, звучной поэзией и на стихи Тредиаковского посыпались насмешки. После этого мог ли он не возненавидеть нового поэта? И эта ненависть приносила много вреда Ломоносову, потому что Тредиаковский, будучи секретарём академии, имел влияние на членов её и нередко настраивал их против Ломоносова.

Но величайшее зло состояло в том, что пламенное сердце поэта было слишком чувствительно к незаслуженным оскорблениям и неприятным последствиям несогласия между академиками, которое чрезвычайно вредило распространению просвещения в России, столь драгоценного для Ломоносова. Досадуя на это, он чувствовал такое огорчение, в котором не могли утешить его благородные защитники его Шуваловы. Как часто с истинной печалью он говорил им: «Ах, как много мог бы я сделать в моём звании профессора и члена академии, и как мало мои товарищи дают мне воли делать!» Знаменитые покровители утешали его сколько могли и иногда помогали в неприятных обстоятельствах, а когда нельзя было помочь, советовали иметь более терпения и ждать улучшения от времени.

Кроме обширных успехов, сделанных по всем частям наук этим необыкновенным человеком, царствование Елизаветы Петровны отличалось счастливым стечением обстоятельств и в других отношениях. При ней образовался первый истинно русский театр: несколько человек самого простого звания, но с редкими дарованиями сошлись в Ярославле и безо всякого учения, по одной собственной охоте играли разные пьесы. Удачные представления подали мысль одному из них, купеческому сыну Фёдору Волкову, сделать домашний театр их пообширнее и пускать туда за деньги всех жителей Ярославля. С этого начался первый вольный театр русский. Слух о дарованиях новых актёров вскоре дошёл до императрицы, и она пожелала увидеть их. Вся труппа привезена была в Петербург и до того восхитила представлениями своими высокую покровительницу изящных искусств, что в 1756 году составлен был придворный русский театр и счастливые ярославцы заняли в нём места лучших актёров. Из них впоследствии особенно прославился знаменитый трагик Дмитревский. Директором этого театра был Александр Петрович Сумароков, сочинявший первые трагедии и комедии русские. Делая во всём быстрые успехи, соотечественники наши имели уже в это время и повременное издание, или журнал. Он назывался «Ежемесячные сочинения» и издавался академиком Миллером.

К счастливейшим делам царствования Елизаветы относится и увеличение отечества нашего на целую область, известную под названием Новороссийской. Вот как она составилась. В грозное правление императрицы Анны и герцога Бирона множество русских семейств бежало за границу. При Елизавете же, кроткой и милосердной, не только все они возвратились, но вслед за ними перешли в Россию и многие иностранцы, в особенности сербы – народ, происходивший так же, как и русские, от славянского племени. Правительство наше поселило их в степях южной России и назвало новороссиянами.

Так всё блистало счастьем, всё увенчано было успехом в двадцатилетнее царствование Елизаветы. В то время как генералы её удачно побеждали героя Фридерика, считавшегося всеми непобедимым, она украшала северную столицу свою с царским великолепием, всегда любимым ею. Можно и теперь видеть памятники прекрасного и пышного вкуса её. Это дворцы – Зимний и Царскосельский, чудесная церковь в последнем, морской собор Святого Николая в той части Петербурга, которая называется Коломной, Воскресенский девичий монастырь на берегах Невы. Маленькие читатели мои не найдут Воскресенского монастыря: теперь мы называем его Смольным. Он не достроился при Елизавете Петровне и примечателен был в то время только по той причине, которая подала государыне мысль построить его: это было намерение её передать правление великому князю Петру Феодоровичу и окончить дни свои в монастыре, намерение, о котором говорила она через четыре года после вступления своего на престол и которое потом переменилось.

Богатство двора при императрице Елизавете и пышные праздники её приводят в удивление всех, кто знает придворные записки того времени. Кроме собраний у императрицы по воскресеньям, во дворце её давались два раза в неделю маскарады. Один из этих маскарадов был для придворных и других знатных особ, которых собиралось свыше 200 человек. На другом же маскараде, где позволялось быть всем, число гостей часто доходило до 800 человек. Однажды государыне, любившей весёлые шутки, вздумалось, чтобы на одном из придворных маскарадов все мужчины были одеты в женские, а все женщины – в мужские платья. И в этом странном переодеванье она сама была прелестнее всех: мужской наряд шёл чрезвычайно её величественному росту. Она часто надевала также охотничье платье, потому что любила охоту и искусно стреляла из ружья.

Это увеселение нравилось многим из государынь наших. Императрица Анна Иоанновна была также очень искусна в стрельбе, и в лето 1740 года, во время пребывания своего в Петергофе, она застрелила множество диких коз, зайцев и уток. Даже великая княгиня Екатерина Алексеевна любила охоту и часто занималась ею в первые годы пребывания своего в России. Но она делала это просто, отправляясь в ораниенбаумский лес с одним старым егерем и охотничьей собакой. Императрица же Елизавета Петровна соединяла и с этим увеселением пышность, везде сопровождавшую её, и из записок того времени можно видеть, что дни, проведённые ею на охоте, походили на великолепные праздники. Особенно примечательным из них был праздник 4 октября 1751 года, когда охота происходила в Красном Селе и одни охотничьи платья для особ, участвовавших в ней, стоили более 20 тысяч рублей.

Но, несмотря на склонность к весёлостям и блеску, Елизавета Петровна отличалась редким благочестием. Празднование всякого счастливого происшествия её царствования начиналось всегда приношением благодарственных молитв Богу, и иногда в церквах оставались даже памятники этой благодарности. Так, из серебра, в первый раз полученного при ней из рудников русских, была сделана рака, в которой почивают мощи святого Александра Невского. И в числе благословений, всегда ниспосылаемых Богом душам благочестивым, было одно, наполнившее величайшей радостью не только сердце набожной государыни, но и всех её подданных: это было открытие в 1756 году мощей нового чудотворца святого Димитрия Ростовского, жившего во времена Петра Великого.

Сноски