Прометей № 8

(Увеличение зарплаты, содержание в должном санитарном порядке фабричных корпусов, содержание в чистоте казарменных помещений, исправная работа больниц и роддомов, открытие торговых лавочек, бань, пенсионных касс и т. п.)

– повышать культурный уровень рабочих;

(Устройство фабричных школ, открытие столовых и чайных, читален и т. п.)

– безжалостное подавление любых волнений и беспорядков с помощью создания специальной фабричной полиции и жандармского пункта в каждом фабричном центре.

Итак, этот документ представляет из себя яркий пример попечительной тактики, и хронологически он является первым, формулирующим принцип «полицейского социализма».

Записка Пантелеева вызвала резко негативную реакцию со стороны Министерства финансов. В ответ на нее Витте, в частности, заявил, что, «идя … по пути социалистических доктрин, правительство наше может превратить живые промышленные заведения в насильственно созданные, за счет имущих классов, мертвые богадельные учреждения…». Это очень любопытное умозаключение, где сразу бросаются в глаза два ключевых слова – «социалистических» и «насильственно».

За, казалось бы, справедливыми словами Витте о том, что компетенция полиции не должна распространяться на «внутреннее содержание, бытовой склад, нравственные стороны, экономические отношения», на которые влияют «глубокие и сложные факторы», и о бессмысленности попыток «привить населению любовь к просвещению или укрепить в нем нравственные чувства через посредство полиции, через воздействие ее на семью и общество» кроется другая, менее высокопарная мысль. И даже не «кроется», а со всей ясностью формулируется: «Созидательная, бытоустроительная работа, органические реформы в жизни совершаются иными способами, иными учреждениями и органами, хотя бы они и носили некоторые черты полицейского характера в широком значении этого слова». Витте отстаивал интересы своего ведомства и был вовсе не против «полицейского характера» как такового.

Пантелеев не имел таких влиятельных покровителей, которые были в Москве у Зубатова (Д. Ф. Трепов и вел. кн. Сергей Александрович), и сделанные им выводы нашли свое отражение лишь на бумаге. Особое Совещание под председательством Победоносцева постановило, что Записка «излагает ряд беглых и субъективных впечатлений, не во всем обоснованных на положительных данных» и что «… едва ли можно признать произвольное заключение, что фабрично-заводские рабочие находятся в столь бедственном положении, что требуется немедленное принятие чрезвычайных мер..».

В чем же заключается оригинальность идей, изложенных месяцем позже Зубатовым?

Рабочие в начале ХХ века. Российская империя. Фотография

Прежде всего, в оценке пролетариата как массовой силы. Зубатов признавал наличие проблем на промышленных предприятиях, но, правда, умышленно принижал их масштаб, требования рабочих называл – «мелкие нужды». Главное же зло, по его мнению, – это, конечно, политическая агитация. Она существует из-за недостаточного надзора и «политического воспитания». Здесь он противоречит сам себе. Получается, дело не только в «мелких нуждах», т. к. агитация должна чем-то подпитываться и вряд ли «мелкие нужды» могут сделать из рабочего революционера.

Признавая тот факт, что «работодатель часто не может примириться с мыслью о равноправии договаривающихся сторон», Зубатов предупреждает о политическом вреде такой ситуации. И у рабочего должна существовать возможность подать ходатайство и надеяться на его рассмотрение. Но тут же напоминает, что «отношения между нанимателями и рабочими … ни коим образом не могут избежать и строгого полицейского надзора». Таким образом, мы видим, что основной принцип «полицейского социализма» сводится даже не к тому, чтобы выполнить утилитарную задачу – обезвредить влияние революционеров, а и в значительной мере к готовности принять на себя ответственность за ту или иную сферу жизни общества, к которой непосредственно полиция не должна иметь отношения. Выполнить политическую и морально-этическую миссию по урегулированию тех или иных отношений, то, что Николай I символически изобразил в виде белого платка, поданного начальнику III Отделения Бенкендорфу А. Х., в известной полулегендарной истории.

Но, кроме этого, необходимо «усовершенствование деятельности соответствующих органов» и устранение межведомственных противоречий. Намекая, в данном случае, но конфликт МинФина и МВД в сфере разграничения полномочий по рабочему вопросу.

Кроме Пантелеева и Зубатова, об особой опеке над рабочими также писали: градоначальник Одессы граф П. П. Шувалов в 1899 г., несколькими годами позже, в 1901 г., обширнейший документ подготовил министр внутренних дел Д. С. Сипягин, в этом же году в докладной записке высказал свои соображения по данному вопросу шеф жандармов князь П. Д. Святополк-Мирский.

Шувалов, как и предшественники, начинает свою программу с попытки объяснить механизм воздействия революционной агитации на рабочих. Он указывает на осведомленность революционеров относительно «духовных и материальных нужд» рабочего и говорит о необходимости отнять «почву у агитатора», а не просто ликвидировать, изымая его из рабочей среды. Пожалуй, он наиболее близок в этой части своих взглядов к Зубатову. Шувалов полагал, что радикальное «удаление» агитаторов даже вредно, т. к. может спровоцировать усиление недовольства, и видел решение в удовлетворении культурных запросов – в возможности получения образования, создании доступных школ, сокращении рабочего дня для высвобождения времени на образование и т. д. Но полицейская сторона дела и тут не была оставлена без внимания. Например, книги должны быть исключительно соответствующие благонамеренным целям, те, которые могут «открыть более широкие горизонты рабочему, нежели запрещенная литература».

Основная тема отчета министра внутренних дел Сипягина за 1901 г. – острое столкновение интересов капитала и рабочего. Цель капитала – как можно больше труда за как можно более низкую плату. Опасность кроется в уверенности рабочего в том, что правительство «заодно» с фабрикантами. Сипягин, пожалуй, как никто другой подробно, буквально по пунктам расписал социал-полицейскую программу, основные пункты которой сводилось все к тому же принципу «пряника и кнута»:

– «благожелательная опека» (уравнивание рабочего времени для однотипных предприятий, для них же – фиксированный заработок, усиление уголовной ответственности фабрикантов, обеспечение доступа к обучению для детей рабочих за счет фабрик, сокращение рабочего дня, строгое следование санитарным нормам (он предполагал следить даже за состоянием частных съемных жилищ, в которых обитают рабочие) и т. п.);

– реформирование полиции с целью усиления силового преследования любого недовольства, организации арестных помещений на промышленных предприятиях.

Помощник шефа жандармов Святополк-Мирский выступил со своими предложениями в том же 1901 г. Любопытно, что в 1898 г., т. е. одновременно с Пантелеевым и Зубатовым, Святополк-Мирский, будучи губернатором Екатеринославской губернии, уже писал подобную записку, где обвинял промышленников в эксплуатации рабочих, при этом настаивал на решении вопроса с помощью казаков. Там же акцентировал внимание на вредоносном влиянии интеллигентов (инженеров) на рабочих.

В 1901 г. Святополк-Мирский повторяет эту мысль. По его мнению, удача агитаторов кроется в просвещении, результатом которого становится все более увеличивающееся число «полуинтеллигентов» из рабочей среды. Он предлагает первым делом устранить поводы для недовольства и сформировать консервативные элементы в рабочей среде за счет значительного числа мелких собственников. Позже на это будут упирать Зубатов и его единомышленник, ренегат Л. А. Тихомиров. Но главное – полицейские меры. И тут он совершенно не оригинален: подчинение фабричной инспекции губернскому начальству, недопущение никаких уступок на почве стачек, регулярное привлечение казачьих частей для усмирения бастующих, вплоть до размещения на фабриках специальных конно-полицейских команд.

Таким образом, становится ясно, что термин «полицейский социализм» вполне оправданно применим ко всем этим программам борьбы с рабочим движением. Еще раз подчеркнем, что в данном случае «социализм» не должен пониматься как учение об определенном общественном строе и даже не должен сводится к обозначению действий Зубатова по организации т. н. «обществ». По сути это, как пишет Лунц, «социальные» полицейские методы.

Действительно, обращает на себя внимание тот факт, что именно министерство внутренних дел, в связи с выполнением своей главной задачи – охранением государственного порядка, было более озабочено решением насущных проблем рабочих, нежели финансовое ведомство. Еще в 1887 г. помощник начальника Московского губернского жандармского управления в Богородском и Дмитровском уездах ротмистр И. П. Васильев старался привлечь внимание своего начальника Н. А. Середы к фабричным проблемам, источником которых он видел ни много ни мало «паука-хозяина» .

Но это не должно вводить нас в иллюзию о демократичности или какой-то социальной направленности данного ведомства. В основе «полицейского социализма» лежат, как уже отмечалось выше, попытки решить утилитарные задачи, которые капиталистическая реальность ставила перед царскими чиновниками, половину которых составляли служащие МВД и Министерства юстиции . Эти данные по динамике аппарата служат наглядным свидетельством того, в каком направлении был устремлен политический вектор. Из доклада уже упомянутого Сипягина мы узнаем, что агентов, внедренных в рабочую среду, было такое количество (от жандармских управлений, от полиции, нанятые лично хозяином за свой счет, «расторопные городовые»), что бывали случаи, когда один агент задерживал другого.

Естественно, у нас нет никаких оснований утверждать, что чины МВД изучали какие-либо тексты социально-политической или экономической направленности, имевшие хождение в то время. (В данном случае Зубатов представлял собой исключение.) Но были «идеи…, которые носятся в воздухе» . И здесь, во-первых, речь идет об утопическом представлении о надклассовости монархии, а, во-вторых, о принципах устройства полицейского государства.

Зачастую идеи полицеистов кажутся схожими с либеральными. Например, понимание государства как союза людей. Но – принуждение является основой такого союза и предполагаемого блага. Как писал в 17 в. российский философ хорватского происхождения Ю. Крижанич: «…уряд кралев есть людство чинить блаженно» . Он высказывал мнение, что забота власти должна распространяться даже на спасение душ своих подданных.

Обращаясь в данном контексте к восприятию экономических процессов, можно вспомнить дьяка посольского приказа И. Посошкова (17 в.) и его труд «О скудости и богатстве», в котором утверждалось, что «благосостояние народа» возможно при строгой внутренней регламентации экономических отношений . И мы видим, что Сипягин говорит практически о том же самом.

Но необходимо видеть большой разрыв между теорией и практикой, желаемым и властным государственным действительным. Так, если, например, теоретик права камералист Йосеф Зонненфельс, говоря о балансе экономического положения в обществе, а именно – о том, что нельзя допускать выдвижения какой-либо одной «корпорации», ставит ту же задачу – «союз людей и общих целей», т. е. единство общества , то аппарат самодержавной России образца 19 в. был вынужден, как уже говорилось, решать утилитарную задачу по сохранению самого себя. И вероятность наличия в головах царских чиновников высоких идеалов мы можем только предполагать. Ну и конечно, стоит обратить внимание на значительный временной разрыв – авторов приведенных цитат и Россию, о которой мы говорим, разделяют 100–200 лет.

В случае с Зубатовым мы также можем проследить прямое влияние идей катедер-социализма. В юности на него оказал сильное влияние публицист, редактор «Русской мысли», «рыцарь конституционной идеи» В. А. Гольцев, который так описывает их общение: «Явился ко мне г. Зубатов и произвел приятное впечатление. Он брал книги, возвращал их, получал другие. Иногда он оставался на короткое время и высказывал печальные мысли о современном положении вещей. Я утешал его…» .

Прежде всего, речь идет о книгах Лоренца фон Штейна, родоначальника понятия «социальное государство», и катедер-социалиста Адольфа Вагнера, сторонника государственно-христианской версии социалистического учения. Оба автора отстаивали позицию взаимозависимости всех членов общества, всех его социальных страт. Из чего следовало, что насильственные методы неприменимы для развития, т. к. насилие над одним повлечет неизбежный ущерб для другого. Государство, и только оно, должно осуществлять экономический и общественный прогресс. В таком случае оно будет именоваться социальным. Вагнер писал о том, что рабочий класс должен быть полностью интегрирован в государство. Зубатов, как мы знаем, по-своему воспримет эти идеи, учитывая российскую действительность. Будущее сотрудничество начальника Московского охранного отделения с Л. А. Тихомировым, который попытался «переформатировать» эту теорию под русское самодержавие, лишний раз указывает на близость Зубатову этой концепции.

П. А. Кропоткин в своем рабочем кабинете

Говоря о духе социалистических идей, будет уместно привести слова Кропоткина из его книги «Речи бунтовщика», в которой он рассуждает в т. ч. и о популярности социалистических идей в Европе. Но не самого социализма. Кропоткин разоблачает буржуазный социализм, т. е. социализм как политический ход, а не принцип (как в свое время поступили с республиканской идеей): «Все, вплоть до носителей клобука и рясы, заняты этим» .

И здесь самое время вспомнить «государственный социализм» первого канцлера Германской империи Отто фон Бисмарка, который говорил, что «фабрики обогащают единицы, но воспитывают массы воинствующих пролетариев из-за незащищенности их существования, что очень опасно для развития государства…» . Трудно поспорить. Но Бисмарк не заявлял, что пролетарского участия в политике быть не должно, а, наоборот, поддерживал связь с Ф. Лассалем, лидером Общего Германского Рабочего Союза. Бисмарку был симпатичен патриотизм Лассаля, Лассаль же пытался внедрить ему в голову мысль о всеобщем избирательном праве и социальном партнерстве, поддержке государством ассоциаций рабочих. Вообще Бисмарк тоже не первый на этом пути. Наполеон III, изучил программу социалистов с целью воспользоваться наиболее привлекательными лозунгами. Советник Бисмарка Г. Вагнер на этой волне выступает за свободу стачек и материальное решение с помощью государства целого ряда социальных вопросов.

Естественно, их интерес к нуждам рабочих был прямо пропорционален включению рабочего в политику. И его прямая цель – борьба с возможностью политической борьбы за демократические перемены в стране. Но, как говорится, почувствуйте разницу. Немецкий рабочий с помощью политического инструментария влияет на власть. На этом фоне правительство действительно разворачивает широкую программу социально-политических мер. Власть просто была вынуждена балансировать.

И, если в Европе буржуазное общество откликалось таким образом на социальные вопросы, выдвинутые временем, то в России, в условиях монархическо-полицейской действительности, социалистические идеи преломлялись и приобретали такой извращенный вид и смысл.

Тогда, в 1898 г., в записке Зубатова речь еще не шла про легализованные под крылом полиции общества. Эта идея появится позже – в 1901 году. И общества будут созданы. При этом исполнительным и руководящим учреждением обществ формально будет Совет. В этом отличие «Зубатовщины» от остальных проектов полицейско-социальных преобразований.

За основу Устава первого зубатовского «Общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве» (1902 г.) был взят Устав «Харьковского общества ремесленных рабочих», но значительно усилена полицейская составляющая. Все свои действия Совет был обязан согласовывать с московской администрацией . Устав подготовили профессора И. Х. Озеров и В. Э. Дэн. Показательно, что старший фабричный инспектор Чижов отказался участвовать в обсуждении проекта Устава с обер-полицмейстером. Может, испугался, а может, продемонстрировал солидарность со своим финансовым ведомством.

Самое главное заключалось в том, что Общество по сути являлось приманкой, ловушкой для инакомыслия. Зубатов так и докладывал: «Мы организовали «Рабочий Союз» – из 17 чел., проведя туда всю агентуру» .

Условно, зубатовский эксперимент можно разделить на три этапа.

Первый этап, «либеральный» – попытка привлечь к сотрудничеству московскую университетскую интеллигенцию. В 1900 г. Густав Лист перевел рабочих из центра Москвы на новое производство за Бутырскую заставу. Рабочие потеряли возможность посещать Пречистенские курсы. Зубатов, знавший о недовольстве из агентурных сведений, предложил рабочим организовать что-то новое, но уже с «мирной и заслуженной интеллигенцией», а не с сомнительной с точки зрения благонадежности учительницей Пречистенских курсов Дмитриевой. Вот тогда-то под крылом Охранного отделения выделилась группа рабочих, согласившихся организовать т. н. «Московское общество взаимного вспоможения занимающихся ремесленным трудом в механическом производстве». И, по научению Зубатова, было подано прошение губернатору.

В 1901 г. Зубатов пишет С. Э. Зволянскому, директору Департамента полиции: «Вчерашний день оказался чрезвычайным: в отделение заявился профессор И. Х. Озеров. Шаг исключительный. В прежнее время профессора нас посещали не иначе, как под конвоем. Приходил за тем, чтоб получить направление для деятельности профессуры в рабочем деле…». И далее: «Во всяком случае, совместная просветительная работа охранки и профессуры – зрелище любопытное» .

Весной 1901 г. начались просветительские чтения в Историческом музее. Озеров изначально отнесся к проекту с недоверием – его в равной степени пугали и рабочие, и полиция. В результате, профессура все-таки отошла от дел с зубатовцами из-за неприятных слухов, нужно было исправлять подпорченную связями с полицией репутацию. В 1902 г. Озеров даже публично объявил в газете «Курьер» об отказе быть почетным членом «Общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве» .

Второй этап – «консервативный», с новыми участниками «проекта» – епископом Можайским Парфением, председателем московского цензурного комитета В. В. Назаревским и бывшим народовольцем, монархистом Л. А. Тихомировым. Не будет преувеличением сказать, что последний выступал в роли идеолога зубатовского предприятия. Опубликованные в 1902 г. в «Московских ведомостях» и в ряде других газет статьи, написанные Тихомировым, представляют из себя, выражаясь современным языком, «медийную поддержку» проводимой Московским охранным отделением политики. А лозунг «Единство царя и народа под сенью церкви православной» вытекал из идеи сделать символом легального рабочего движения Александра II – царя-Освободителя.

19 февраля 1902 года в Кремле прошла верноподданническая манифестация рабочих, организованная зубатовцами. Митинг прошел с большим успехом – благочинно, без малейших эксцессов, все опасные элементы (несогласные рабочие, студенты и немногочисленные московские социал-демократы) были накануне ликвидированы.

«Среди мрачного тумана, обволакивающего ум и чувство столь обширных слоев нашего так называемого интеллигентного общества, ярким лучом света прорезывается все, в чем сказывается голос русского народного чувства. Чистое и свежее, полное любви к вековечным идеалам, на которых выросла и держится Русь, народное сердце бьется чистым и свежим энтузиазмом каждый раз, когда заговорит свободно, вне мрачных и желчных «интеллигентных» влияний», – такими, буквально поэтическими образами рисует Тихомиров в «Московских ведомостях» картину происходящего . Союз царя и народа противостоит, по мнению автора, «европейской политической деморализации», не требует критического анализа и должен восприниматься как данность.

Конечно, вера в «доброго царя» всегда присутствовала в нашем народе, но сфокусировать ее и использовать как политический прием, технологию, заставить поверить, что к царю можно обратиться и получить результат – это попытался осуществить именно Зубатов.

Обер-полицмейстер Трепов отчитался перед Департаментом: «Патриотическая манифестация рабочих в числе 60 тыс. прошла блистательно и в удивительном порядке» . И так и было. Но, не смотря на это, «сверху» начали поступать первые сигналы о недовольстве зубатовскими экспериментами. Власти панически боялись любого скопления народа. Кроме того, день 19 февраля не являлся государственным праздником, и вообще напоминание об эпохе реформ Александра II было нежелательным на официальном уровне. Сразу же после манифестации министром внутренних дел Сипягиным был издан циркуляр, предписывающий СМИ не делать специальный акцент на прошедшем мероприятии: «В Москве 19 февраля в Кремле происходило у памятника Императора Александра II торжественное молитвословие, на коем присутствовали рабочие некоторых московских фабрик. Этому совершенно местному торжеству, обусловленному именно тем, что в московском Кремле сооружен памятник почившему монарху, некоторые органы печати стараются придать характер знаменательного события, имеющего очень реальную общественную ценность, служащего выражением пробуждающегося общественного сознания в трудящихся массах и как бы указывающего на официальное признание существования у нас класса рабочих. Такое объяснение упомянутого события, представляясь по существу неверным и крайне тенденциозным, отнюдь не должно быть допускаемо в подцензурной печати. Не следует делать обобщения этого отдельного факта и сообщения ему характера всероссийского события» . Стабильно регулярно выражало недовольство действиями московской полиции министерство финансов.

«Третий период» – «петербургский». Неудавшееся сотрудничество с попом Георгием Гапоном.

Зубатов о Гапоне говорил так: «Из бесед я убеждался, что в политике он достаточно желторот, в рабочих делах совсем сырой человек, а о существовании литературы по профессиональному движению даже не слышал» . Вообще от воспоминаний Зубатова о Гапоне остается впечатление какой-то ревности и затаенной обиды. Что же было на самом деле? В 1902 году же, в августе, Зубатова назначают на пост заведующего Особым отделом Департамента полиции. Он привозит в Петербург своих рабочих-агентов, которые, по его предположению, должны перенести московский опыт в столицу. Но в Петербурге были свои «таланты» – священник Гапон пользовался популярностью и уважением.

С. В. Зубатов – сотрудник Департамента полиции Российской империи, деятель политического сыска и полицейский администратор. С октября 1902 г. – заведующий Особым отделом петербургского Департамента полиции

В декабре 1902 г. по совету Зубатова Гапон отправился в Москву для ознакомления с московской практикой, но, вернувшись в Петербург, заявил, что единственный путь улучшения жизни рабочих – это создание действительно независимых союзов, а участие духовенства в зубатовском проекте дискредитирует церковь. И дальше занял выжидательную позицию, вплоть до отставки Зубатова.

Любопытно, что сам Зубатов не считал свой проект «полицейским социализмом»: «Собственно краеугольным камнем и особенностью «пресловутой зубатовщины» являлся моральный вопрос о доверии к рабочей массе, а не какая-либо экономическая система. Наименование ее «полицейским социализмом» лишено всякого смысла. С социализмом она боролась, защищая принципы частной собственности в экономической жизни страны, и экономической ее программой был прогрессирующий капитализм, осуществляющийся в формах все более культурных и демократических (почему-то кажущихся нашим российским капиталистам «антикапиталистическими»). Полицейские меры, как чисто внешние, опять-таки ее не занимали, ибо она искала такой почвы для решения вопроса, где бы все умиротворялось само собой, без внешнего принуждения» . Похоже, Зубатов лицемерит. Как отмечает Лунц, «если бы законодатель заботился о благе рабочих, а не об ограждении правительства от рабочих, то как можно было бы примирить одновременно применение двух радикально противоположных мер – фабричного «покровительства» и репрессий!» . Невозможно использовать тезис о желании улучшения быта фабрично-заводских рабочих для исторического оправдания «зубатовщины» и ее подобий. Методы, предлагаемые ими, не перестают от этого быть полицейскими. И здесь уже не столь принципиально, будет это организация библиотеки и параллельно отрядов фабричной полиции или Совета рабочих, подконтрольного охранному отделению и обер-полицмейстеру.