– Кого угодно! Кого угодно, только не мою дочь… – Когда Изобель попыталась надеть наушники, ее мать дернула за шнур. – Я не договорила!
Горло Изобель сдавило, и она не знала, чего ей хочется больше: закричать или заплакать.
– Х… хорошо, – всхлипнула она, почти решившись заплакать. Она прижала к груди подушку из искусственного меха. – Говори ч-что хочешь! Но ты ничего уже не изменишь. Я уже…
– Ты не чемпионка, пока не вырежешь свое имя на Колонне. У тебя есть еще неделя. Ты можешь пойти к отцу и сказать ему и всем этим чертовым журналистам, что больше не хочешь этого.
Изобель представила, как делает это. Она ненавидела, когда мама кричала на нее, но ярость отца была еще хуже.
– Ты думаешь, я у-умру. – Грудь Изобель тяжело вздымалась, когда она пыталась говорить ровным голосом. – Думаешь, что меня убьет Алистер Лоу. Но он этого не сделает. Я сильнее его.
– Допустим, так и есть, – сказала мама, но по ее голосу было слышно, что она в это не верит. – И ты правда хочешь стать убийцей? Тот факт, что технически это законно, не означает…
– Нет, конечно, нет! Но…
– Тогда как ты это сделаешь? Ты убьешь младшую сестру Бриони, Иннес?
По щекам Изобель начали стекать горячие, горькие слезы. Она ненавидела плакать. Ненавидела терять над собой контроль.
– Да, – сказала Изобель.
Потому что если она чему и научилась за прошлый год, так это тому, что – выживать.
Мама встала и схватила Изобель за запястье.
– Отлично. Значит, мы уезжаем.
– Что? – прохрипела Изобель.
– Поедем в Керактос, какое-то время поживем у моей сестры. Сегодня вечером сядем на самолет. Ты будешь слишком далеко, и они не успеют вернуть тебя сюда до начала турнира.
В груди Изобель появились робкие ростки надежды. Она могла бы навсегда уехать из Ильверната. Могла бы начать жить заново.
Но тогда Макасланы выберут одного из ее двоюродных братьев и сестер. Сможет ли она так с ними поступить? Обречь Питера, или Аниту, или кого-то еще на смерть? Она знала, что она очень одаренная. С ней у Макасланов был настоящий шанс на победу, на обретение власти и богатства, которые изменили бы их репутацию, изменили бы их жизнь. И даже несмотря на то, что Изобель всегда могла найти опору в своей матери, она, как и все ее родственники, знала, каково это – когда с тобой обращаются как с отребьем.
– Я не поеду, – выдавила Изобель.
– Нет, поедешь.
Сначала, когда она начала вытаскивать Изобель из постели, та попыталась вырваться из ее хватки. Но когда острые, ухоженные ногти ее матери впились в ее кожу, Изобель собрала всю свою концентрацию и использовала проклятье, заключенное в кварцевом кольце на ее мизинце.
Белая магия полилась из камня, просачиваясь, на ковер, как разлитая нефть. Сила бурлила и поднималась, разбрызгиваясь во все стороны. От ее прикосновения полированное каштановое дерево тумбочки Изобель начало гнуться и гнить. Гобелены на стенах пожелтели, обои вокруг них отслаивались, как высохшая кожа. С громким, визгливым стоном прогнулись половицы. Одна за другой они отодвинулись, как ломкие ногти, обнажая грязь и личинок.
Ее мать закричала и отпустила ее как раз в тот момент, когда Выгребная яма коснулись ее кожи. Она прилипала к ее плоти, как смола. К тому времени, как она смогла произнести заклинание щита, оно успело опалить кончики ее волос. От запаха Изобель чуть не вырвало.
Вместо этого она прижала колени к груди и зарыдала. Ее кровать осталась единственным нетронутым островком в море гнили и грязи. Проклятие девятого класса, предназначенное для разрушения защитных чар, было подарком ее отца, который он преподнес ей, когда она согласилась стать чемпионом. Она должна была использовать его на турнире, но вместо этого уничтожила с его помощью место, которое другим Макасланам было не нужно.
– Не заставляй меня делать что-то против моей воли, – рявкнула Изобель на маму. Женщина выбежала в коридор. Теперь рыдали они обе. – И ни у кого из чемпионов не хватит сил, чтобы меня одолеть.
7. Гэвин Грив
Гривам никогда не доводилось наслаждаться преимуществами участия в турнире. Для нас – и, возможно, только для нас – он действительно является проклятьем.
«Традиция трагедии»
На улице бушевал шторм. Воспользовавшись этим, Гэвин прокрался к себе в комнату и быстро закрыл за собой дверь. Вздрогнув от раската грома, он опустился на колени и внимательно изучил магический камень, врезанный в нижний ящик его стола. Заключенное в нем заклинание – Посторонним вход воспрещен, пятый класс – защищало его содержимое от любопытных глаз. Это было самое мощное заклинание, которое Гэвину когда-либо удавалось создать без посторонней помощи.
С создания заклинаний мысли Гэвина плавно переключились на тот ужасный разговор с Османдом Уолшем – и на то, что молодому человеку не удалось заручиться поддержкой хотя бы одного заклинателя. Да, у него не было связей и ресурсов, доступных другим семействам, участвующим в турнире. Но он знал, что станет чемпионом, большую часть своей жизни. И это дало ему по крайней мере один ценный ресурс – время.
Гэвин снял защитное заклинание и выдвинул ящик. Внутри было шесть папок и потрепанный экземпляр «Традиции трагедии», вдоль и поперек испещренный пометками и обклеенный десятками закладок. Изначально он просто исследовал историю высшей магии и претендующих на нее семейств. Но по мере приближения турнира заметки молодого человека превратились в нечто иное.
В ящике лежали досье. Досье на других потенциальных чемпионов.
Изобель Макаслан. Элионор Пэйн. Карбри Дэрроу. Иннес Торберн. Три возможных претендента от семейства Блэр.
И наиболее вероятный претендент, чемпион, который беспокоил Гэвина больше всего.
Молодой человек нашел нужное досье и открыл его.
На улице вспыхнула молния – и это только подчеркнуло злобный взгляд Алистера Лоу.
К его папке была прикреплена фотография, вырванная Гэвином из «Ильвернатского затмения». Это было первое изображение молодого человека, которое ему удалось найти – семья вела подчеркнуто замкнутый образ жизни. На засвеченной фотографии Алистер Лоу казался сильно раздосадованным. Гэвин знал, что у него был старший брат, и хотя технически оба имели право стать чемпионами, Гэвин – как и все остальные журналисты – был уверен, что чемпионом станет именно Алистер. Слухи о нем ходили еще до публикации книги: в других семействах говорили о его силе, о его злобе, о его жестокости. Вне всяких сомнений, заклинатели валялись у его ног, предлагая ему свою поддержку.
Гэвин старался не думать кое о чем еще: даже на засвеченной фотографии Алистер Лоу был чрезвычайно хорош собой. Не то чтобы это имело значение.
– Я тебя убью, – произнес Гэвин, ткнув пальцем в центр фотографии.
Неожиданно дверь в его комнату заскрипела и открылась.
– Что делаешь? – раздался высокий, слегка гнусавый голос Фергюса.
Гэвин захлопнул папку и резко обернулся.
– Я же просил тебя не входить.
Брат нахмурился. Его светлые волосы прилипли к его лбу, а в коридоре виднелась цепочка мокрых следов.
– Тогда надо было накладывать на дверь заклинание помощнее. – Фергюс быстро осмотрел комнату: бросил взгляд на вешалку в углу, на стопку одинаковых футболок в шкафу – и наконец посмотрел на открытый ящик. – Что там? Порножурнальчики?
– Не твоего ума дело.
Но Фергюс, не в силах сдержать свое неуемное любопытство, уже подскочил к ящику и вытащил оттуда книгу. Когда он открыл ее, его глаза расширились.
– Да тут подчеркнуто почти каждое предложение. Гэв, сколько раз ты ее прочел?
– Слишком мало, – огрызнулся Гэвин, поднимаясь на ноги. Фергюс был на четыре года младше его – и к тому же Гэвин был тяжелее его на девять килограммов чистой мышечной массы. Он и без магии заставит брата пожалеть о том, что тот засунул нос куда не следует. – Ну-ка, давай ее сюда.
– Ничего не понимаю. Мы же и так знали все, что в ней написано.