Суета

— Ага! — словно в чём-то уличив Пшеницына, вскинулся Багусник. — То есть свобода ещё и относительна!

— Наверное, относительно всё. Мы смотрим на рысей и думаем, что они несвободны, потому что их ограничивает забор. А вполне возможно, если кто-то больше, чем люди, посмотрит на планету Земля, то увидит, что мы не можем даже преодолеть Солнечной системы, и скажет, что мы не свободны. Я не утверждаю, что есть какие-нибудь пришельцы, это просто пример. Можно смотреть и так на ситуацию, что «свобода», равно как и «несвобода», — просто слова, введённые людьми для удобства. На самом деле в реальности всё обстоит иначе. Реальность бессо́вестно бессловесна. А если так, то в ней не может существовать ни свободы, ни рабства.

Тут Владимир Радомирович замолчал, а Сергей Александрович задумался. Оба какое-то время молча пили пиво. В барчике никого, кроме них и бармена, не было. Бармен сидел, расслабившись, и с сонным видом постукивал пальцем по стойке в такт тихо игравшей по радио танцевальной попсе.

— Я предложил бы так, — внезапно продолжил Пшеницын, — предложил бы тебе понятие степеней свободы. Вот, скажем, на радиоприёмнике степеней свободы у регулятора громкости — 360, потому что градусов 360. У путника перед камнем, на котором написано «налево пойдёшь — коня потеряешь, направо пойдёшь — ещё что-то, прямо пойдёшь…» и так далее — четыре степени свободы, потому что он может вернуться.

— Пять, — задумчиво брякнул Сергей.

— Почему пять?

— Ну, путник может и ничего не делать, и это будет пятая степень свободы. В общем, я понял. Так, значит, свободы нет?

— Почему же нет? Свободу нельзя, как какой-то предмет, взять в руки и показать всем: глядите, это свобода. Кто-то говорит, что она вообще абсолютна. Но, по-моему, это романтизм. Кто говорит, что свобода едина и абсолютна, тот лишает это слово практического — да и всякого — смысла. Свобода, получается, в рамках.

— Ограничена. Ты можешь делать многое сейчас, но, допустим, отрастить крылья и вылететь на них тотчас же в окно ты не можешь. Свобода в рамках. — Сергей Александрович заметно погрустнел.

Ему больше нравилось слушать историю бед Владимира Радомировича, чем слушать его доводы на тему свободы. Он уже собирался допить пиво и подвести беседу к завершению, а потом пойти домой, но не мог подобрать слова завершения. И тут как раз произошло нечто совершенно неожиданное. Дверь барчика приоткрылась, внутрь вошёл мужчина и три девушки. Все трое — Владимир, Сергей и бармен — обратили на вошедших свои взоры. Мужчина был в чёрных джинсах, пиджаке и шляпе. Ни толстый, ни худой, он двигался неспешно, спокойно, слегка ссутулившись. Лицо его как-то вытягивалось вниз то ли от скуки, то ли от пренебрежения ко всему, а руки занимал коричневый зонт-тросточка. На девушках пестрели какие-то наполовину деловые, наполовину вечерние платья — синее, салатово-серое и тёмно-серое. Четвёрка проследовала мимо наших героев и уселась в дальнем углу зала, в полутьме. Усевшись, мужчина стал оглядывать интерьер бара, а девушки глядели в окно, но не в попытках что-то там увидеть, а словно в ожидании. Явно азиатская наружность девушек что-то зашевелила в памяти Владимира Радомировича. Сергей Александрович же глядел на них какой-то украдкой, но без особого интереса. Одна из девушек, та, что была в синем платье, огляделась вокруг, ненадолго задержала взгляд на Пшеницыне, повернулась к мужчине и что-то шепнула ему. Он тоже посмотрел, а потом шепнул ей что-то в ответ.

У этой девушки на одном глазу красовалась повязка коричневой кожи. При взоре на неё у Пшеницына уже не просто засвербело в памяти, но что-то даже кольнуло в сердце. Он сразу не понял, что же это было, и невольно пристальней пригляделся к девушке. То была не кто иная, как одноклассница Пшеницына, которая некогда, классе в шестом, приехала из Кореи и проучилась до десятого, а после того, как Пшеницын знал, уехала обратно.

— Ты чего это так пялишься? — прошептал Сергей. — Негоже, это влиятельная семья. Мне неизвестно, чего это они забыли в таком пусть и приличном, но странном для них месте, и так смотреть на них точно не стоит.

— Мне… — сказал Пшеницын и ужасными глазами посмотрел на Багусника, — кажется, это моя одноклассница. Та, что с повязкой. Точно-точно, только раньше она повязку не носила.

Сергей Александрович растерялся, затем придвинулся к Владимиру ближе и низко полушёпотом пробурчал:

— Как? Одна из девушек странного богатея — твоя одноклассница? А остальные знакомы?

— Остальные не знакомы, — похолодевшим от неожиданности голосом исступлённо пробормотал Пшеницын. — Да и остальные не кореянки. Одна, кажется, китаянка. Другая вроде бы из якуток. Так они выглядят.

— А разве они не одной национальности? — Сергей хотел сказать что-то другое, но вырвалось это.

— Разных. Слушай, мне рассказывали… то есть я слышал от… неважно… в общем, этот господин… с ним связаны какие-то слухи, что вроде бы он содержит девушек. Болтают, что он на них наживается или что-то вроде того. И что девушек не три, а дюжина. Они все живут с ним и все — чукчи. Хотя мы с тобой видим, что они не чукчи.

— Пожалуй, на чукчей не похожи, — выдохнул Сергей Александрович.

Его грусть немного отступила. Теперь он будто бы наблюдал за тем, что разворачивается в баре само по себе, и слушал Пшеницына, отхлёбывая пиво. Наблюдал так, как наблюдают иной раз по телевизору соревнования в каком-то виде спорта, о правилах которого имеют довольно смутные представления.

— Стало быть, не чукчи, — краем глаза всё ещё косился на новопришедшую компанию Пшеницын. Произнёс он это словно в разочаровании, но на самом деле думал о другом. — Все звали её Сонечкой. Мою одноклассницу. Но зовут её, как я помню, Сун. В те времена, знаешь, к приезжим отношение было дикое, сложное. Хотя русский был для неё первым языком. Не знаю, как так у неё сложилось. Поначалу её в классе доставали, но мы с товарищем её пред всеми защищали. Товарищ, кажется, ради одной бравады, а мне она нравилась по-настоящему, — Пшеницын улыбался своим мыслям, и вдруг улыбка сошла с его лица, и он пристально посмотрел на Багусника. — А однажды я её сам обидел. Давно это было. Кажется, целую вечность тому, но мне всё равно стыдно. Как тогда. Стыдно, и чувство это с тех пор не унимается. Бывает же такое.

Владимир Радомирович внезапно умолк и отпил пиво, глядя на изящную люстру под потолком. У него на секунду пронеслась мысль, что интерьер этот сильно изысканный и для обычного бара, пожалуй, совсем нелеп и абсурден. И что тут больше подошло бы жёлтое стекло и массивные, из коричневого дерева столы, стулья, стойка и даже элементы стены, в подражание бюргерскому бару. По крайней мере, в практике оформления российских баров то было привычней.

Он собирался между делом сказать об этом Багуснику, но тот как-то всем телом с вызовом промычал:

— Ну? — и жестом заказал ещё два пива.

— Что «ну»? Ах, как я её обидел? Я Сонечку предал, — с каким-то умильным выражением лица сказал Владимир Радомирович, отчего-то схохотнул и продолжил, улыбаясь. Улыбка его, очевидно, была призвана скрыть что-то. Дескать, давно это было, право, глупости всё. — Уже в десятом классе я сотворил странное. Да, я в неё влюбился, а она тогда встречалась с парнем из одиннадцатого. Поскольку я с ней дружил, то убеждал её, чтоб она его бросила, что он сноб и слишком бесчувственный, а она достойна большего. И так я, признаться, разгорячился, что пошёл дальше, вызвал парня на разговор и наговорил ему про Сонечку такой белиберды, какой, наверное, бесы о грешнике Дьяволу не лепечут. Или лучше — бесы о праведнике. Ведь о праведнике всегда больше болтают дурного… то есть я решительно выставил Соню в гнуснейшем свете. Вот всё, что знал о ней, преувеличил ему и извратил. Вот, к примеру, другой её после дискотеки провожал, когда она уже с этим встречалась. Он на этой самой дискотеке остался, кстати, что я потом Соне в качестве аргумента против парня приводил. Так ведь я сказал парню, что другой не просто проводил её, как было на самом деле, а всё переиначил. Превратил её в гулящую и развратнейшую. И много ещё чего говорил, что и похуже будет. И хотя то меня не оправдывает, но, наверное, оговорюсь, что делал я это как бы по инерции, как бы предчувствуя, де, что вот-вот он бросит её, а я буду с ней рядом. Классическая история, как в песне: «Но не верю я тому, что говорят, все ребята сочиняют…» — ну и так далее. Такой ведь низкий поступок. Тогда я всю низость этих действий не понимал. Я-то думал, что делаю благое дело. Ну и пусть, что приукрашиваю. Так ведь кому приукрашиваю? Чурбану-баскетболисту, у которого в голове одни только лязги кроссовок о паркет спортзала да литры водки (о, тот блаженный возраст, когда некоторым ещё удаётся это совмещать! Позже люди обычно вынуждены выбирать что-то одно). Я этого чурбана даже за человека не считал. Такой вот я был. Теперь признаю: я был высокомерен, самонадеян, глуп и горд. Хотя гордость же позволила так поступить! Значит, дело не в гордости. Ещё я сказал ему, что Соня его не любит и любить не способна, потому что у неё чуть ли сердца нет и всё в таком роде. Как я мог на что-то после этого рассчитывать? А я рассчитывал. Наивно рассчитывал, что они этого обсуждать не станут. Парень выслушал, покивал, даже руку из кармана достал, чтобы голову почесать. И, к моему удивлению, говорит: «Это всё, допустим, ясно. Вот только тебе какая польза от того, что я это узнал?» Я обалдел, ведь никак не ожидал, что он об этом спросит. «Как? — говорю. — Так ведь я за правду. Страшно смотреть на эти отношения, построенные на её лжи». — «Ты же с ней дружишь. В чем тебе резон?» Я так и не нашёл что сказать толкового. Отделался какой-то чепухой, разгорячился, раскраснелся и ещё подбавил. Сказал, что он парень хороший и что ему доверяю. Вижу, как ты на меня смотришь, Сергей! Да я сам как смотрел на себя после этого… Но когда шёл на это — и мысли о дурном не было, а только после… как же я её ему показал!.. А ведь не её показал, а только себя. Исключительно себя в итоге показал. Парень задумчивый ушёл домой. Надо думать, что они встретились с Сонечкой и всё это просто обсудили. А на следующий день в школе Соня глядела на меня с отвращением и как бы с жалостью и даже не считала нужным сказать мне что-либо. Вечером, когда я вышел за хлебом, спортсмен, пыхтящий как бык, избил меня прямо в моём собственном дворе, да ногами пинал. Поодаль, на стрёме, стояла его шантрапа. Стоит ли говорить, что у меня не было шансов. Да так вроде и честнее. Вот это, кстати, с тех пор, — Владимир указал на небольшую кривизну своего носа. — Это ещё вправили. Ну да чёрт с ним, с носом. Ещё легко отделался. Я ведь тогда единственно думал, что в борьбе за Соню всё сгодится, то есть, как говорят, на войне все средства хороши. Ну так не все! Ну так и не хороши все средства. Этот уж урок я извлёк, что в первую очередь нужно человеком… И вот, Сергей, гляди. Уже много времени прошло, но ведь не бывает же так, чтобы вчерашняя низость и подлость сегодня обернулась благородством. Не правда ли, странный поступок?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бахтин М. М. — заметка «Человек у зеркала»

2

Фалес Милетский (640/624 — 548/545 до н. э.): «Самое трудное познать самого себя, самое легкое — давать советы другим».