— Мы с вами слишком много курим, — заметил Петя Диане и тоже закурил сигарету. Заметил как-то особенно, что я увидел: то был меж ними какой-то заранее обговорённый знак или часто обсуждаемый контекст. Но, возможно, я ошибся.
— Вот что, — уверенно встал Андрей и неспешно заходил вокруг стола, — насчёт фильма — это вы все подумаете. А мы по этому поводу ещё не испросили нашего дражайшего гостя, и это слишком дико с нашей стороны. Простите, Пал Палыч. — Андрей снова остановился позади Дениса Петровича, прямо напротив меня.
— Судя по той информации, что я получил от вас тотчас, если это можно, право же, назвать информацией, — я вопросительно оглядел присутствующих. Пётр Алексеевич в дальней части стола пожал плечами, и лицо его при этом как-то опустилось. — Впрочем, есть у меня мнение. Думаю, этот джентльмен, как и все антикварщики, немного тронутый, и, полагаю, эти девушки — его содержанки. Вряд ли они работают. И уж вряд ли они гулящие. Хотя оно, пожалуй, само напрашивается, но что-то мне подсказывает, что это не так. Что же касается фильма, то он должен выйти любопытным.
— Не просто любопытным! — уверял Петя. — А даже в чём-то уникальным и исключительным. Сейчас журналисты снимают и показывают всё без разбору. Лина имеет к журналистике отношение. Так что же зазорного? Вот вы, Диана, говорите «частная жизнь», тогда как любую частную жизнь сейчас выносят на общее обозрение. Тем более мы же не желтуху снимаем, а кино про журналиста, а этот джентльмен — всего лишь любопытный фон, работа этого журналиста, его видеодневник, если угодно.
— И всё же вы, как человек от журналистики, — сказал Андрей, облокотившись на спинку стула Дениса Петровича. Сам же Денис Петрович от чьего-то присутствия позади себя съёжился, хотя старался не подавать виду. — Пал Палыч, можете сообщить нам, можно ли снимать? — Он пристально глядел на меня.
— Я не совсем от журналистики, но… отчего же нет? Я полагаю, если не лезть на рожон, снимать как бы видеодневник, то почему бы и нет? Как говорит Диана, частная жизнь должна остаться частной, но снимать — снимайте… (в этих словах мне самому послышалось какое-то противоречие). Тем более в столице сейчас со звёздами творят всякое непотребство… только осторожно.
— Ну вот! — выпрямился и вскинул руками Андрей, чётко освещённый стоящим позади меня абажуром. — Павел Павлович — публицист дал нам своё одобрение. — Он зашагал по комнате как-то нервно, дёргано и говорил с каждым предложением всё более раздражительно. Но, чтобы скрыть это, деланно любезничал всё сильнее, как бы соразмерно раздражению. Глядел по большей части на меня и активно, почти театрально жестикулировал. — Скажите мне, любезнейший, вот вы нас благословили, а кто благословил вас? Кто вам преподнёс слова напутствия: «Иди, Павел, милый, будь сильным, вот тебе такой-то и такой-то совет»… и как? Сразу же стало хорошо, или подождало? Милый мой Пал Палыч, я бесконечно далёк от намерения вас обидеть, более того, я бесконечно вам благодарен, и вот от этой благодарности я особливо порой разгорячаюсь, не обращайте… Право же, я хочу этим сказать, что, как говорят умники, «Москва не сразу строилась». Так, верно, думаете и вы в отношении нас, как бы жалея нас (не отрицайте, я вижу по вашей мимике), как бы жалея нас, и думаете: «Москва не сразу…» Я такие вещи вижу, непременно вижу! Так ведь эта Москва с самого начала имела всё для того, чтобы там был город. И значит, что строилась сразу! А то ведь как: «сразу ничего не бывает». Так вот это сразу, с первого камня, с первого брусочка была Москва и строилась сразу. Так ведь и мы: у нас, может быть, и брусочка-то нет, но мы все здесь, любезный и уважаемый Пал Палыч, и это значит, наша Москва строится сразу. О, вы не подумаете, что я кичусь или горжусь, я всего лишь хочу сказать: вот вы нас благословили, вот вы нас жалеете, а ведь мы в том, пожалуй, нисколько не нуждаемся…
Я развёл руками от негодования:
— Я вовсе не это…
— Молчите! — закричал Андрей. — Мы стараемся, работаем, каждый выкладывается на своей основной работе, а после ещё и фильмы снимает, а вы — пишите, только и всего! Кто же вам-то одобрение своё… Экий вы!
Денис Петрович вдруг подскочил, громко скрипнув стулом, и объял Андрея:
— Не надо, — трясясь голосом, сипло выдохнул Денис Петрович.
Подскочил и Петя, он стоял наготове на случай, если Денис Петрович не справится.
— Не надо?! — завопил Андрей пуще прежнего, выглядывая на меня из-за Дениса Петровича. От копошения с грохотом упал пустой стул. — Я вам скажу, что не надо! Не надо ваших рецензий! Не нужно вас. Я вас давеча пригласил, так, от чувств лишь одних, что вам понравился фильм. А он вам, оказывается лишь сейчас, и не понравился вовсе!
— Послушайте! — закричал зачем-то и я, хотя сначала вознамерился хранить спокойствие. — Я публицист, не мыслю в категориях «нравится — не нравится»! Ваш фильм…
— Что мой фильм?! Да отпустите же меня, чёрт бы вас всех! Отпустите, ничего я не стану делать. — Его осторожно освободили из хватки. — Как вас понимать, когда вы давеча сказали одно, а тут, при всех людях, мнение которых я ценю, сказали совершенно иное?
— Да с чего же вы взяли? Я говорил то же, только короче! Прекратите это сейчас же.
Глаза Андрея округлились. Он замер, часто дыша и исступлённо уставившись на меня.
Заговорил Петя, он всё ещё стоял на подхвате:
— Право слово, простите нас, Пал Палыч, такое случается редко. Это не потому, что Андрей хотел вас обидеть или…
В эту секунду произошло нечто совершенно неожиданное. Андрей фыркнул, толкнул Петю в сторону, тот отшатнулся, споткнулся об ножку опрокинутого стула. Андрей схватил со стола стеклянную пепельницу. Повсюду полетели окурки, и туманным облаком разнёсся пепел. Диана закрылась руками и пригнулась, Саша встал, но ничего сделать не смог — он был по эту сторону стола, никто не успел остановить Андрея, он молниеносно швырнул пепельницу в поваленного на пол Петю с диким криком:
— И ты, чёртов подхалим! Твои велосипедисты в прокате ещё ходят, а ты всё задницу этому хлыщу лижешь!
Одновременно с криком раздался звон стекла. Очевидно, пепельница в Петю не попала.
— Андрюша, что ты устроил. — Лина обежала стол и помахала руками Андрею, глаза которого вдруг как-то потерянно уставились на неоткрытую бутылку шампанского.
Все стояли уже рядом с ним, и я тоже подошёл несколько ближе. Сидели только Пётр Алексеевич, стыдливо уронив голову на руки, и Диана. Она поставила обе ступни на свой стул и качала головой с выражением «вокруг идиоты» на лице. В молчании Пете помогли встать, Андрея бережно усадили на стул, на котором до этого сидел Денис Петрович. Взгляд Андрея от шампанского всё так же пусто переместился на салфетки. Все молчали. На лице у Пети проглядывало два небольших пореза, очевидно, от осколков. Выражение лица Андрея как-то надломилось, губы мелко затряслись, и весь он побледнел. Затем встал. Петя хотел усадить его обратно, но передумал.
— Извините, — сдавленно пробормотал Андрей, облизнув губы. Оглядевшись вокруг, он бросил мгновенный взгляд на осколки, потом на меня. — Извините, — отшатнулся назад. — Я, право, виноват? Непременно виноват… извините, — слово «извините» он растянул так, точно собирался заплакать. — Я… уберу или… — он сунул руку в карман, достал несколько купюр, отсчитал и поставил уголком на стол. — Вот, это пусть всё за мой счёт.
— Андрей, ты меня слышишь? — чётко проговорила Лина. — Сядь. Всё в порядке.
— Нет, я… — Андрей попятился от неё, а затем развернулся и стремительно вышел из комнаты.
Диана проследила за ним взглядом, а затем торопливо надела туфли и поспешила за ним.
— Простите за это, Пал Палыч, — произнёс Петя.
— Мне не за что таить обиду на Андрея, — сказал я, нахмурившись. — Я только не понимаю.
Денис Петрович поднял стул. Все уселись.
Петя Русаков оглядел оставшихся с улыбкой, а затем попытался оправдать странное происшествие:
— Всё это Андрей Тимофеич на эмоциях.
— Да уж, — буркнул Пётр Алексеевич и усмехнулся.
Саша, будто в каком-то серьёзном размышлении, долил себе остатки белого вина и выпил разом половину. Официант забрал пустую бутылку, а затем принялся подметать окурки и осколки. На белой скатерти стола по-прежнему рассеивалась пыль и лежало два бычка.
У меня в кофе плавал пепел, я отодвинул чашку. Весь стол выглядел как после борьбы, даже кривизна расположения стола относительно стен, даже безобразно иссохшая пена и остатки пива в бокале Андрея, и даже распластавшаяся кипа салфеток — всё это теперь перестало резать глаз и смотрелось под стать, как бы даже гармонично.
— Не нужно, наверное, понимать, — запоздало ответил мне Саша, улыбнулся и сам усмехнулся своим словам. Раздражение более не разбирало его, да и восторженность тоже точно испарилась.
— Ещё раз простите за это, — повторил Пётр Русаков.
Я достал кошелёк, чтобы заплатить за кофе, но Саша, положив руку мне на плечо, остановил со словами:
— Пусть Андрей утешится, — и показал на купюры, стоящие уголком на столе. — Это всё упростит для его финала.
«Какого финала?» — хотел было переспросить я. Слова эти показались мне странными. В итоге я промолчал. Мы ещё какое-то время посидели, но обманывать себя не пытались и ни о чём новом более не разговаривали.
Со всеми распрощавшись и уже уходя, я бросил взгляд на закрытую бутылку шампанского и подумал: «Ведь для чего-то её собирались открывать… По какому случаю? Из-за моего присутствия? Вроде как скрепить некий договор?»
Так или иначе, а я рад был выйти. В то же время некая незаконченность беседы тревожила меня, хотя было вовсе уж и не до законченности. На улице я вдохнул свежий бриз. И заметил что-то боковым зрением. Невольно повернул голову вправо. За угол здания Приморского салона мелькнула нога в джинсах и туфле. Секунду я пробыл в замешательстве, но узнал обладательницу туфли. Оттуда же, из-за угла, послышался какой-то разговор: голос Андрея, тихий, мелко причитающий. И голос Дианы, поминутно глухо отзывающийся «угу». Слова доходили до меня через одно. Я не стал вслушиваться. Ещё какое-то время поглядел на серую, бесконечно тяжёлую массу морской воды. Она начиналась сразу за пешеходной дорожкой и перилами, внизу под холмом, и плавно уходила в однородное белое небо, на горизонте становясь контурами волн мельче и площе. Кричали чайки. Я пошёл прочь в сторону ржавого корабля, по дорожке вдоль берега, мимо огромного здания порта, смотревшего в море своими большими пыльными окнами, мимо кранов и разноцветных складов, по двум пешеходным мостикам через впадающую в море реку. Так через некоторое время я приблизился к роще, которая примыкала почти к самой воде. В моей голове всё прокручивались бешеный взгляд и рубленые жесты Андрея, а вот его реплики, как назло, растерялись по уголкам моей памяти. Особенно ярко перед глазами проносился его бросок пепельницей. Видно было по всему, что Андрей не отдаёт себе отчёта в происходящем. А как он потом «извините» простонал холодеющим голосом! Это случилось только что, буквально полчаса назад, а у меня укрепилось впечатление, что прошло по меньшей мере два дня.
На берегу
Я прошёл вдоль берега, мимо полуострова, вглядываясь невольно то в едва уловимые образы, рисуемые волнами, — справа, то в тень рощи, где стволы деревьев при моей ходьбе прятались друг за другом. И казалось, как, наверное, всегда кажется человеку, стоящему пред всем лесом или хотя бы пред рощицей, что в тени крон или в корнях обязательно должно что-то прятаться. И это что-то не следует видеть. Оттуда древняя человеческая вера в сатиров или лепреконов (да в кого бы то ни было), оттуда, то есть из недр сознания, на границе с подсознанием. Я тоже, хотя и знал, что эта вера порождена вглядыванием человека в сумерки, нисколько не сомневался в ту минуту, что там что-то скрывается от глаз моих. Вот-вот должен был мелькнуть чей-то хвост. Я улыбнулся своим предположениям и тут же пред моим мысленным взором предстал замахнувшийся пепельницей Андрей.
Внимательному читателю может показаться, что я пошёл в сторону старого корабля намеренно, тогда как намерения такого я не имел, а меня довели единственно мои раздумья от «целого гнездовища кинотворцев», как я выразился давеча. Может быть, если бы ветер подул или что-нибудь ещё произошло, я бы повернул направо и пришёл бы к дому вышеупомянутого господина. Видимо, мне интуитивно не хотелось видеть тот дом после произошедшей глупости. Лишь когда я увидал серо-рыжий буксирный баркас, завалившийся на бок и глядящий на меня чернотой своей единственной трубы, грузно расположившийся в море в пяти метрах от берега, тогда я вспомнил просьбу сестры. И в тот момент, когда у меня пронеслась мысль о нелепости её просьбы, я заметил того мужичка-рыбака. Он выходил из верхнего люка корабля в полный рост, как из двери собственного дома. Вышел, стал оглядывать корабль, стоя в резиновых сапогах по щиколотку, руки в бока. Весь в чёрном — потёртая куртка и фуражка. Я смотрел на его спину, не зная пока, остановиться и заговорить с ним или уже не потворствовать страхам сестры и пройти мимо. Тогда-то он первый обернулся на меня, мельком оглядел и рыкнул как-то сипло, но вполне твёрдо:
— Проклятые пацаны! — и взмахнул рукой вверх, словно отмахиваясь от чего-то. Я остановился, а он продолжил, оглядывая корабль. — Опять спилили перила!
Он, очевидно, разговаривал со мной, так что я вежливо переспросил:
— Простите, перила?
— Ну да, вот и вот, — показал он рукой на места спилов. — На металл. Да перила-то — бог с ними, я их не особливо-то и ценю, пусть. Главное, чтобы стены мои не начали пилить.
Он резко повернулся ко мне и засмеялся во весь рот с гнилыми зубами. На лице — серая щетина. Чёрные глаза его не улыбались вместе с ним, как у кривляющегося шимпанзе. Внезапно оборвав смех, он подошёл ко мне и протянул мне руку, всё ещё улыбаясь.
— Я тут живу, — сказал он вместо имени.
— Очень приятно, — автоматично ответил я и пожал ему руку, хотя мне и не хотелось этого делать. Рука его оказалась холодной и мокрой.
— Ха-ха-ха! — он снова засмеялся, а после закашлялся. Когда сплюнул на камни, произнёс: — Гуляете тут? А что же? Гуляйте. Я вас тут в обиду не дам. Вы местный? А хотя какая же разница? Всё равно не дам. А то всякое тут случается…
Вопреки моим ожиданиям, от мужичка не смердело. Я невольно принюхивался, хотя как можно менее заметно, но уловил только запах хозяйственного мыла. Это показалось мне несколько удивительным, по крайней мере для человека, который живёт в останках корабля. К тому же одет он был хотя и в старую, но чистую одежду.
— Послушайте, — начал я, не зная, как к дядьке обратиться, — тут сегодня проходили две юные девушки. Вы их испугали. Лучше бы вам впредь этого не делать. Вы меня понимаете?
— А… — он снова засмеялся и даже немного нагнулся от смеха. Успокоившись, он выпрямился и ответил всё с тем же каким-то злым задором, теперь же его выражали и сами глаза его: — Я знаю всё, что происходит в этом городе. И если я предвижу и говорю, что дальше ходить не надо, значит, дальше ходить не надо.
— Глядите, какой оракул сыскался! — гаркнул я, разгорячаясь. Я был выше ростом почти на две головы и смотрел на него сверху. — Знает он! Если хотите службу добрую сослужить, то уж будьте потише в таких предупреждениях!
Дядька зло поглядел на меня, уставившись в упор своими глазами-углями. Его рот что-то злобно пережёвывал. И ведь такой и зарезать, пожалуй, способен. Я невольно отшатнулся и чуть не споткнулся о камень, но взгляда не отвёл. Тогда он прыснул, раздул щёки, будто от смеха, вскинул руки, дескать «будь по-вашему», и снова посмеялся. Глаза остались злыми.
Тут я обрёл решительность и начал саркастически:
— Тебе надо определённо в комнату страха устроиться! Там от тебя будет и пользы больше, сможешь и оракулом стать, и духом моряка. А впрочем, зачем тебе в город-то? У тебя же тут своя комната страха. Ну, так вот тебе монетка! Я сунул в карман руку, достал и бросил мелкую монету. Та глухо брякнула о куртку рыбака и упала в песок между галькой. — А может быть, ты тот скоморох из местной комнаты смеха? До чего похож-то! Ну так это тебе и за юмор твой, — показал я пальцем на монету, ребром торчащую из песка. — Больше ты и не заработал.
— Спасибо тебе, барин, — лукаво косясь на меня, заговорил рыбак, сунув руки в карманы брюк, — и зачем ты такой весь пришёл ко мне? Просить или угрожать? Чтоб я девчушек не пугал? Не выйдет, потому что ведь я-то их не пугаю, а предупреждаю против страшного, когда страшное есть. А когда нет, то прячусь у себя по обыкновению. Так что твои просьбы хоть и услышаны, да что я могу сделать? Мне что — каждого встречного, что ли, слушать и делать, как он велит? Да пошли все эти встречные.
— Моя сестра была испугана именно тобой, чёрт ты эдакий, а не неким страшным чем-то! — крикнул я. И в тот момент, когда я собирался уходить, пробормотав: «Просто безумный, что с тебя взять?», — на слове «взять» рука рыбака схватила меня за локоть.
— Ладно, барин, сам напросился! — объявил мужик.
— Отпусти меня, сумасшедший, — с силой вырвался я и взглянул на него.
Он снова улыбался. Во всей позе его теперь, когда я вырвался, рисовалась какая-то деланная любезность, как будто он боялся, что его ударят, и такой позой, наверное, рассчитывал вызвать сочувствие. В эту секунду я мельком вспомнил своего одноклассника, перешедшего к нам классе в седьмом из какого-то совсем неблагополучного интерната. Тот делал так же, когда чувствовал, что ему вот-вот отвесят тумака: как-то приседал, на лице его сразу отражалась натренированная дурацкая улыбочка, а глаза, как и теперь у этого старика, оставались злыми. Ещё тот одноклассник поминутно всем пакостил, оттого и получал.
— Пойдём, покажу тебе, если не веришь в страшное. — Мужик присел ещё ниже, чуть ли вовсе не на корточки, и показал обеими руками дальше в сторону реки Побегушки. Он предлагал мне, как сообразил я, перейти через рощу, а затем через небольшой мост, чтобы оказаться на пустынном каменистом берегу.
— Никуда я с тобой не пойду! — запротестовал я.
— Тут чуть-чуть. Вы увидите, почему я давеча вашу сестричку не пустил туда. А она, уверяю вас, сама испугалась не того, чего надо испугаться. Я, как вы правильно выразиться изволили, оракул.
— Хорошо, пойдём! Только держись от меня за пять метров вперёд, — сказал я сурово.
— Вы тоже меня боитесь? — Улыбочка сошла с его лица, а сам он выпрямился.
— Кто вас знает, что вы выкинете!
Старик посмеялся и повёл меня, идя далеко впереди. Скосил путь напрямую, через рощицу. Мы шли, огибая деревья, провалы и камни, кроме которых, пожалуй, всё сплошь здесь уже было вытоптано многочисленными ногами. Выйдя из рощицы с другой стороны, перейдя деревянный мост и оказавшись снова на берегу, мы прошли сначала по песку, а затем оказались на камнях. В километре дальше вдоль берега, за волнорезом, уже начинался пляж. Оттуда еле слышно доносились смех, возгласы и весёлые детские визги. Высоко над волнорезом реял большой летучий змей тигровой раскраски. Здесь же, в контрасте с человеческим гомоном всех мастей, царил шелест воды и крики чаек. Но лишь редкий турист захочет в этом месте отдохнуть, поскольку камни тут слишком уж великие и не позволяют лечь, да и в море купаться опасно опять же из-за камней, а также из-за какого-то подводного течения (уж не знаю насчёт правдивости факта о течении). Лишь некоторые, пожалуй, мизантропы приносили сюда раскладушку, когда потребность побыть подальше от людей важнее телесного комфорта.
Мужичок, пройдя по косой траектории ближе к бетонной дамбе, над которой ездили автомобили, примерно на середине каменистого пустыря вдруг остановился.
— Здесь! — проревел он, странно выпучив глаза и указывая пальцем куда-то вниз. Я был ещё метрах в сорока и не спеша подходил к нему. — Пойдёмте! Здесь! Вот почему я сестричку вашу не пустил. Вы ведёте себя как совсем глупые! Словно не видите, что сейчас вокруг творится и в каком мире живёте. — Мужик кричал грозно, без тени насмешливости, совершенно серьёзно и даже трясясь.
Но когда я остановился в паре метров от него, он вдруг изменился в лице — снова стал каким-то лукавым и точно юродствующим, хотя в голосе его осталась какая-то громогласность, что только что разверзалась предо мной, но и она с каждым словом сминалась. Так оно всё было, точно от моего присутствия мужик гиб, как растение от мороза.
— Посмотрите, — сказал он уже в лебезящем своём виде, а после улыбнулся, а в глазах при этом сверкнула злость. — Это здесь сегодня убили… Убили человека. Милиция уже всё собрала. Это нектар богов!
— Что? Какой ещё нектар богов? — сказал я и нагнулся, чтобы разглядеть то, о чём так волновался мужичок.
Несколько камней были краснее остальных, скорее даже ржаво-бордовыми, но не сплошь, а пятнами. Я всё ещё был в трёх метрах от него.
— Это кровь? — спросил я почти равнодушно.
— Как раз когда убивали, я знал о том, да соваться не стал. Убивали бесцеремонно, прямо под окнами вон того дома, — он махнул рукой в сторону пятиэтажки, возвышающейся над дамбой. Отсюда, за полкилометра, дом выглядел угрюмым, прямоугольной небольшой коробкой. — Хоть там, пожалуй, никто не будет жаловаться, потому что люди, так в открытую и запросто уложившие человека, вряд ли боятся преследования и уж тем более жалоб скучающей бабки. А вы такие все неосторожные, — он хихикнул, — точно котята слепые… а тут — обрыв, барин, и котята все и падают, барин. А это — нектар богов, то, что свыше дадено, души́ остатки вытекшие! Не знаю, право, невинно он убиенный или всё же по вине какой, да только кто ж дал право виноватых или невинно живущих умерщвлять? И вот то-то же! То-то же, что есть у них это право, но это значит, что они либo нечисть, либo боги! А сейчас время-то как раз такое — ох, время всегда такое! — что два свойства этих вместе в одном существе живут! — он расхохотался и сам свой смех перебил, зыркнув на меня чернотою глаз. — И неплохо ведь живут! Вот раньше, барин и сударь, «добро и зло — учили нас в школе — добро и зло как бы по разные стороны стоят, как чёрное и белое». Но тепереча чёрное и белое — всё в сплошную серую грязь смешалось. И на что теперь путь держать, когда все звёзды путеводные померкли! — он заговорил ещё быстрее. — Двое в кожаных куртках, среднего роста, и ещё один, жертва ихняя, в рубашке парень, видно, впрочем, пиджак где-то потерял, и всё так буднично! И девушка с ними была, — мужичок полуприсел и на секунду развёл пальцами уголки глаз, — вот такая, из энтих самых… якудза! — Он вдруг засмеялся диким, страшным и сиплым смехом, так неудержимо, что даже глаза закрыл и сотрясся всем телом…
«Ведьмак какой-то, — пронеслось у меня в голове, а затем вдогонку сразу следующее: — Больной человек».
— Про якудзу — это я, пустим, присовокупил, но девушка была у них не иначе как главная, — он сделал несколько быстрых и коротких нервных шагов в мою сторону, оказался подле меня и стал тыкать в мою сторону пальцем. — Всё прозаично так, буднично: привели страдающего, на колени поставили, что-то обсудили с ним, плачущим, и застрелили. Никакой ведь романтики! И всюду ведь так, — его глаза сделались безумными и стали ещё злее, а улыбка растянулась, он ещё приблизился и начал хихикать сквозь зубы.
Чтобы не показать слабость духа, пришедшую ко мне, я не шевельнулся, а лишь изготовился быстро реагировать.
— Серая грязь! — повторял он. — Чёрное и белое всё смешалось, а красное — нектар богов — всё утекло! Вот он, нектар, на камнях-то, тоже серых. И небо серое, — он вдруг резко посмотрел мне в глаза, как будто и не метал только что зрачками во все стороны, улыбка превратилась в оскал. — Вы верно сказали… про оракул я запомню — это обязательно. Многому можно научиться, живя как я, но не тому, чему люди такие, как вы, учатся. Серое и красное! По вашему лицу вижу, — мужик хохотнул, — что вы почитаете меня сумасшедшим и что весь смысл слов моих разлетается для вас стаей галок. Но я ведь осмысленные вещи говорю. Вы повесили на меня сумасшествие да преспокойненько ждёте, когда появится возможность слинять отсюда, а меж тем это вы не слышите смысл, а я-то его вкладываю.