— Сёма, что ты несёшь! Вова, не слушайте старого. В этот дом не так давно, может быть, неделю тому, приехал его хозяин, по слухам статный господин, но… — Женщина понизила тон и как-то театрально наклонилась чуть ближе к Пшеницыну. Пшеницын тоже будто по какому-то рефлексу подался вперёд. Вероятно, заговоры — это что-то общечеловеческое. — Мне горничная шепнула, что с ним… у него живёт дюжина девушек, и они ему не родня и не служанки. Горничная-то отсюда, с пансионата, но пыталась устроиться к тому господину то ли экономкой, то ли прислугой, то ли ещё кем-то. — Клара Тимофевна выпрямилась, стала говорить как обычно, выпрямился и Владимир. — Право, она не устроилась, но кое-что узнала. Что это за девушки такие? Ещё говорят, что все они из чукчей.
— Кто? — спросил евший, но и внимательно слушавший Пшеницын.
— Девушки — чукчи! Что это за господин-то такой, скажите, пожалуйста! — И Клара Тимофевна, точно школьница, закрыла рот рукой и стыдливо, как-то с надрывом захихикала.
Семён Владленович, увлечённый едой на протяжении всего монолога жены, вдруг вмешался:
— Тьфу! Тебе лапши навешали, а ты уже уши-то и развесить готова пошире. Хочешь ерунде всякой верить, так уж всяко лучше сразу заявить, что это публичный дом. Уж это-то, во всяком случае, занятнее. Особенно если с привидениями.
— Семён, я сама слышала эти рассказы от разных людей. Девушек — дюжина, все — чукчи, — повторила она, словно убеждая саму себя. — Что если ещё и похлеще публичного дома. Вот что вы об этом думаете? — обратилась она к Пшеницыну.
«Я думаю, что в любом случае это дело не наше, а того господина», — хотел было ответить он, но рассудил, что так он может обидеть Клару Тимофевну, дескать, она лезет не в своё дело, несмотря на то что, в сущности, так оно и было.
— Я думаю, это вообще всё выдумка. Ловушка для туристов, — сказал Семён Владленович и отхлебнул компот.
— А я не тебя спрашиваю. Да и вообще, при чём здесь туристы? Мы ведь это не от экскурсовода узнали, — ответила Клара Тимофевна.
— Я думаю, что в случае, если всё это правда, то должно быть какое-то логическое объяснение, — ответил наконец Владимир Радомирович с некоторой игривостью в глазах. — Что же касается вышеупомянутого человека, то он, верно, просто любитель экзотики.
Семён Владленович в голос засмеялся, оценив незатейливую шутку Пшеницына. Кажется, теперь в заговоре были они вдвоём. Клара Тимофевна, поняв, что оказалась за бортом со своими лишь догадками, захихикала, на этот раз уже прикрывшись не ладонью, а запястьем. Её глаза заблестели. Всё это была какая-то дурацкая игра. Сам же Пшеницын тотчас же признался себе в том, что покривил душой, отпустил шутку довольно несмешную и что тем самым вступил в эту странную игру.
— Вернее, я хотел сказать, — продолжил Владимир Радомирович, когда все отсмеялись, — что это дело сугубо этого джентльмена и его девушек. Кем бы девушки ни явились на самом деле, это только их дело. Я нисколько не хочу сказать при этом, что мы не имеем права любопытствовать. В наше разнообразное время любопытствовать не запрещается.
— Совершенно согласна! Мы можем обсуждать, Вова, — заметила Клара Тимофевна. Её муж промолчал, а она продолжила: — А я, более того, ещё и уверена, что те чукотские девочки все с той самой трассы! Трасса-то длиннющая…
— Вы хотите сказать всё-таки, — хмуро поморщился Владимир Радомирович, — что поддерживаете гипотезу мужа?
— Да, да! — закивала Клара Тимофевна, снова став игривой заговорщицей. — А как же иначе? Где бы господин заработал на покупку исторического дома? Исключительно с трассы!
— Дорогая, полно уже тебе! Противно! Не хочу даже и разговаривать с тобой, — взбунтовался Семён Владленович. — Да, пошутил я. А за правду ты приняла, сплетница. Противно!
— Помилуй, Семён! — отозвалась жена. — Что же тут, право, такого противного? Ты, с позволения сказать, и сам любишь всякого рода сальности, пусть даже это у тебя и по возрасту…
— Так зачем ты всё это тотчас молодому человеку рассказываешь?.. Да ещё и как истину выдаёшь.
Теперь в заговоре участвовали муж и жена. Пшеницын даже отчего-то зарделся, но быстро оправился и вставил своё слово:
— Нет-нет! Ну что вы, Семён Владленович, это же всё и правда только шутки. Я же всё это понимаю. Не злитесь. А история эта, пожалуй, интересная. Хотя и не наше дело, но любопытство ведь. Так что всё в порядке.
— А я вам скажу, — снова вскинулся Семён Владленович, — вся эта история, повторяю, выдумка! Просто кормушка, — он обратился к жене, — для таких, как ты! Какая-то перепуганная горничная (видел я её, нервная такая особа) услышала где-то что-то… и присочинила развлечения ради. И всё! Что тут думать-то? Выдумка. И не более.
— И это тоже может быть, — кивнул Владимир Радомирович.
— И всё равно ведь интересно, не так ли? — Клара Тимофевна допила компот. — К тому же мне кажется, чисто интуитивно, что это — самая что ни на есть правда. Потому как слышала я её не только от горничной. В общем, спасибо вам, Вова, за поддержку и беседу. — Она улыбнулась и встала.
Встал и закончивший трапезу её муж.
— До встречи, — учтиво произнесла она, глядя Пшеницыну в глаза.
Тот кивнул им в ответ.
Супруги ушли. Уже на выходе Семён Владленович продолжил спор с женой: «Нет, но ведь совершенно порой с тобою невозможно…»
Владимир Радомирович заканчивал ужин и разглядывал столовую, пребывая в особо сытом и ни к чему не обязывающем состоянии духа. Тем не менее пред его мысленным взором то и дело стал всплывать господин и дюжина его чукотских девушек. Господин представлялся с тросточкой из слоновой кости, а девушки одетыми в оленьи шкуры. Как на большом семейном портрете, господин сидел во фраке в креслах, а позади полукруглым пятном шкур и улыбчивых лиц его окружали девушки. Пшеницын улыбался своим мыслям. И в этот самый момент, когда он был доволен, расслаблен и предавался усыпляющим фантазиям, какие приходят исключительно для разминки воображения и успокоения, что-то больно предательски вонзилось ему в сердце. То был образ жены, утверждающей, что она, дескать, не оставит с ним, с Пшеницыным, дочь. Владимир Радомирович перевёл дух, отнёс посуду на подносе в мойку и на выходе из столовой поймал свой взгляд в зеркале. Во взгляде виделся укор.
Подобным взглядом Пшеницын невольно смирял себя с тех пор, как жена заявила о желании развестись.
Павел Павлович Ресницын
Его карандашные записки на полях «Дон Кихота» Сервантеса
Так ведь мы тоже думаем, что сражаемся с великанами. И лучше бы нам не знать, что великана нет, если мы хотим остаться героями. А если хотим быть здравыми и трезвыми… В общем, извечное столкновение с выбором: быть героем или быть здравомыслящим. Иногда этого выбора мы не видим. Да и герой — это тот, кто не только для себя герой, и здравомыслие оценивается так же другими… То есть без других ничего не получится в любом случае! И здесь важна фигура Санчо Пансы… — промежуточная между миром Дона и миром внешним. Полупьяный-полутрезвый. Застрявший между мирами.
Сестра рассказывает, как у неё дела
Когда я застёгивал пуговицы сорочки, собираясь пойти в салон, чтобы встретиться там, простите великодушно, с целым гнездовищем местных кинотворцов (какая удача! Я надеялся не ослепнуть от их блистательного величия), домой вернулась сестра.
— Добрый день! Как твои дела? — Сестра разувалась в прихожей.
— Добрый. Представляешь, милая моя Маша, иду сейчас к людям, которые снимают кино. Я не знаю степени их успешности на этом поприще, впрочем, думаю даже, что они неизвестны и почти бездарны. Но среди такой бездарности часто скрывается подлинный бриллиант. Он именно что скрывается, сидит себе, а моя задача — этот бриллиант увидеть. Ладно, признаться, иду я туда, не питая особых надежд, познакомиться только, — я надел лёгкий пиджак. — Поглядим. Пригласил меня один парень. Я тебе про него говорил давеча. Как у тебя?
— Виделась со своим научным руководителем. Руководительницей. Она как-то стала физически слаба, должно быть, болеет. Ну, это всё проходит… После ездила на побережье по гальке прогуляться с Варей. Немного не дошли до ржавого корабля, как встретили мужичка, вроде как рыбака. Зубов — полный рот, от уха до уха, весь какой-то поистёртый, будто его не спеша по асфальту тащили. Глаза — угли, бегают всё, бегают. Волосы чёрные, взлохмаченные. Нос ещё такой кривоватый, на сторону слегка. Ростом даже немного ниже меня. Проходил мимо нас, остановился и смотрит. Улыбается как-то жестоко, будто знает, что пугает, и оттого радость испытывает. Варя с его стороны шла — так и вцепилась мне в руку пальцами. А мужичок молчит. Помолчав, говорит: «Вы, милые девушки, извините, если напугал, оченно вы красивые, — и всё так странно и страшно улыбается, жутко улыбается, и всё это сквозь зубы цедит! — Вы, — говорит, — ещё раз извините. Хотел вас предупредить. Там, дальше по берегу, гуляют буйно. Всю рыбу распугали. Не в стельку пьяные, но что-то не поделили. Не ходили бы вы туда. Компания из района приехала, а вы девушки благородныя», — улыбается всё, молчит и смотрит. Варя вдруг как-то осмелела, хотя руки её задрожали пуще прежнего. Она с вызовом заговорила ему. С вызовом и даже с надрывом: «Молодой человек! А что вам, собственно, за дело-то?» И я ещё прибавила: «Может быть, мы как раз к ним-то и направляемся! Они навеселе, а мы как раз веселья ищем, может быть!» Мужичок громко усмехнулся, сплюнул на камни, сказал: «Может быть». Улыбка немного сошла с него, сделалась вполовину меньше, но от этого — не менее выразительная. Брови его! Какое-то злое веселье было во всей фигуре его! Мы испугались!
Я выслушал и обнял сестру. Она не плакала, но голос её дрогнул:
— Просто немного неприятно, — заключила она глухо, уткнувшись мне в плечо.
— Ну а зачем же вы там гуляете? В той стороне ведь набережной больше нет. Роща и галька. Да ещё этот корабль.
— Там доныне было спокойно. Волны набегали, шелестели. Знаешь, звук от гальки такой особенный… — она поискала сравнение, а затем заговорила ещё торопливее и с дрожью в голосе: — Да, пожалуй, не с чем сравнить, ведь обычно с этим звуком и сравнивают, а не наоборот… вот, раковину к уху… там звук! И говорят: «Похоже на шелест волн о гальку». Но никто, пожалуй, не говорит наоборот. Услышав море, никто не говорит: «Хм, да это звучит в точности как раковина, приложенная к уху», — она издала короткий нервный смешок, — или и того вздорнее! Как раковину… — Маша разрыдалась. Я обнял её покрепче и стал поглаживать по спине. Её крик на секунду заполнил коридор, впитался в его стены и утих.
— И никого ведь кругом больше! — Она всхлипнула ещё несколько раз и затихла, уткнувшись мне в плечо.
Мы постояли так некоторое время. Какая-то мелкая бабочка два раза с тихим звоном ударилась о голую лампу накаливания.
— Так. — Она вздохнула, я отпустил её из объятий.
— Всё хорошо. Просто впредь будь осторожна, — сказал я ей и погладил её по волосам. — Не ходи туда.
— Так, — снова выдохнула она уже как-то со скукой и вытирая слёзы. — Какая глупость! Человек ведь, в сущности, не желал зла совершенно. И даже, впрочем, если бы и желал, то явно повёл бы себя по-другому. Тут он, кажется, всего лишь хотел предупредить нас, но его улыбка… всё равно объяснить я не могу.
Она стала положительно оправдывать поведение проходимца, вероятно, чтобы всё произошедшее не казалось нелепицей, чтобы объяснить его и забыть и чтобы создать в себе иллюзию, что та ситуация была полностью под её контролем.
— А что бы он сделал? — уже с вызовом, нахмурив брови, произнесла она. — С одной, допустим, и сделал бы, но когда нас двое… и потом, до улицы, кажется, совсем недалеко. Это ведь город ещё?
— И всё же я возражаю против того, чтобы ты туда ходила с кем бы то ни было, — я стал обуваться. — Думаю, до рощи, пока город ещё виден, ходить можно.
— А ты почему не сходишь? — Мария обнимала сама себя за плечи, в фигуре её выражалась потребность в заботе и поддержке. Взгляд же был страшный: голова слегка запрокинута, карие радужки глаз почти целиком виднелись из под верхних век. Она вызывала меня к чему-то, хотела, возможно, показать мою несостоятельность, дескать, я, хрупкая девушка, способна там ходить и после портить свои нервишки из-за подозрительных встреч, подвергая себя опасности. Наверное, она в этот миг подумала что-то совершенно иное и более благородное, но я, конечно, не знаю что. — Почему не скажешь тому типу, чтоб не пугал дам?! Мы ведь не первые.
— По-твоему, Маша, я должен соваться в каждую тёмную подворотню Петрозалива! — вознегодовал я. — И выискивать там убийц, грабителей или, во всяком случае, странно улыбчивых пьяниц и просить их: «Пожалуйста, не пугайте девиц»?!
— Берег — это не тёмная подворотня, — всё с тем же лицом констатировала сестра.
— Какая же разница, если и то и другое опасно? Кто ходит по таким местам, тот обязательно нарвётся. А предупреждать преступления по закоулкам да по ржавым кораблям пусть будет милиция вместе с духовниками. Я что, похож на страстно ищущего, пред кем бы вывернуть карманы под угрозой ножа?
— Помнишь, в шестом классе меня задирал один развязный парень?
— В шестом классе, Маша? — переспросил я как-то слишком тихо. — В шестом классе? То есть ты сейчас учишься в школе? Он был влюблён в тебя, вот и всё.
— Нет, Павел! Это неважно, когда это было, потому что ты там и тогда сказался. Однажды я выходила из школы, а он не случайно, а совершенно даже сознательно замахнулся мешком со сменной обувью и ударил меня по лицу. Он разбил мне губу! Что тогда ты сделал?
— Какая ты злопамятная… то есть я виноват, что какой-то пацан был к тебе неравнодушен и дошёл до драки? Потом же он приходил просить прощения… и его родители…
— Да, через неделю, когда мама позвонила его родителям! — Маша вся выпрямилась, сложила руки на груди, лицо её выражало досаду. — А что делал старший брат? Тебя даже рядом не было! Хотя по телефону ты об этом узнал! Почему как мужчина не сходил к тому пацану? Одного твоего появления перед ним было бы достаточно, чтобы тот перестал оказывать мне такое внимание.
— Знаешь, я, кажется, начинаю понимать, почему у тебя нет молодого человека, — не выдержал я.
— О-о! — растянула она в горячей обиде. — Не смей говорить, почему у меня никого нет! Парень у меня был! Был, да только мы расстались с ним по причинам вполне естественным! И ты мне говоришь это, когда знаешь эти причины. Это по твоему же совету я с ним рассталась!
— Я всего лишь сказал, когда ты забеременела, что… — Я выдохнул, чтобы перевести дух.
Говорить об этом было нелегко.
— Что мы не потянем ребёнка и что я не доучусь в институте и испорчу себе всю жизнь.
— А потом я сказал: «Поступай, как считаешь нужным». Маша, тебе было тогда всего-то восемнадцать! Опомнись же! И не я на том настаивал! Я лишь возмутился, что тебя угораздило, что ты… и к тому же «как считаешь нужным» и «избавься» даже из разных звуков строятся!
— Вот оно! И здесь ты теперь отходишь в сторону, не можешь взять на себя ответственность. Ты не поддержал меня тогда! — глаза Маши снова заблестели. Сдавленным голосом она повторила: — Ты не поддерживаешь меня… некому поддержать.
— О, моя милая неспокойная Машенька, — искренне пожалел я её и приблизился, чтобы обнять, но Маша тут же сделалась жёсткой.
— Не прикасайся, — с холодным надрывом выговорила она, — ты — никакой брат. И мужчина посредственный.
Я почувствовал, что сейчас она впадёт в состояние вроде истерического припадка, и поспешил ответить ей серьёзным и деловым тоном, пытаясь вернуть её в первоначальный, уже, видимо, забытый предмет разговора и тем самым «в себя»:
— Мария, ты можешь на меня злиться из-за того, что произошло. Впрочем, это вовсе не означает, что ты должна намеренно, как и всегда, лезть в опасности в надежде, что тебя кто-то спасёт. И, верно, даже ради того, чтоб тебя спасли. Да, я недавно понял, что именно ты делаешь в таких местах! Ты решительно ждёшь рыцаря, и чтобы не потворствовать этой твоей тенденции…
— О боже! Твои эти киношные термины… — Она склонила голову на бок и приложила ладонь ко лбу. Слёзы в её глазах остановились, как ледяные. Но вот одна единственно по-инерции откололась, растаяла и потекла. Истерика вновь отступила. — Психолог из тебя, пожалуй, хуже, чем брат. А значит, всё, наверное, не так уж…
Что-то снова больно сдавило ей сердце. Губы подёрнулись, и плач возобновился. Тогда я её и обнял. Она зарыдала пуще прежнего, а я ещё крепче её прижал к груди.
— Знаю, так нельзя говорить, — шептала она плача, — я просто надеюсь… извини, что к тебе так унизительна бываю. Я ведь не хочу тебя оскорблять.
Я снова стал поглаживать её по волосам и тихо приговаривать бодрым, но без лишней фальши голосом:
— Если я буду проходить там, на берегу, обязательно посмотрю, что там за странный дядька-то такой. Познакомиться не обещаю, но посмотрю. А ты не ходи куда не надо. Есть много и приличных мест.
Сестра вздохнула, я неспешно отстранился и достал ей из трюмо платок, а затем вышел из квартиры.
В салоне
Комната в «Приморском» салоне действительно оказалась буквально овальной. В ней были матовые стены тускло-алого цвета, а по всему периметру расставлены двухметровые абажуры, так что свет освещал спины собиравшихся ярче, чем лица. Владельцы считали, что при подобном устроении пространства, когда свет не в центре, а вокруг, люди ведут более содержательные беседы. Уж не знаю, почему они так решили. Посередине же располагался овальный стол невесть какого дерева, покрытый полустёртым чёрным лаком, причём овал стола не подходил к овалу комнаты, был сплюснутее с боков и, кажется, стоял неровно. Я особенно отметил эту несимметричность, так как подобные неровности часто хоть и не выводят меня из себя, но если о них поминутно вспоминать, немного нервируют. К примеру, отчего не подвинуть один край на полметра в сторону? Неужели никто не видит! Впрочем, верно, я снова немного преувеличиваю. В тот раз я лишь отметил этот факт и тут же отвлёкся на присутствующих. Я, вероятно, немного опоздал, поскольку беседа уже была в самом разгаре. Люди говорили, неспешно потягивали напитки и курили. Большинство сидели довольно расслабленно, совсем как у себя дома. На столе стоял кофейник, металлический чайник, початая бутылка белого вина и закрытая бутылка шампанского. Также по столу раскидывалась какая-то уже истерзанная стопка хлопчатобумажных салфеток, в которой нижние лежали сложенными ровно, а верхние смялись и съехали на стол.
У левой от входа стены сидела девушка в тунике и джинсах, на аккуратной её голове волосы стягивались в хвост. Она положила одну босую ногу на стул, из-за чего её колено оказывалось на уровне её головы, а другую ногу она вытянула под столом и лениво покачивала ею туфлю. Она смотрела на всех поверх своего колена и курила сигарету в тонком длинном мундштуке. Пред ней стоял бокал вина. Напротив неё, за другим концом вытянутого стола, я заметил вчерашнего моего знакомого, Андрея Тимофеевича, который сидел полубоком ко всем и откинувшись на спинку стула. В его высокой стеклянной кружке было на две трети отпитое светлое пиво. Небольшая бородёнка его растрепалась, а во всём виде его присутствовало такое особое расслабление, какое приходит к иным страдающим больным, которые приняли обезболивающее. Я сразу это отметил. Сейчас он что-то рассказывал собранию. Справа от него сидел лысеющий мужчина с трёхдневной коричневой щетиной, сгорбленный над столом, но при этом запрокинувший голову назад, отчего мне показалось поначалу, что у него нет шеи. Пред ним не было напитка.
Далее по столу против часовой стрелки сидел Русаков Пётр — невысокий молодой человек с гладковыбритым лицом в толстых очках, подпёрший рукой щёку. В его кружке пенилось ещё не тронутое пиво. Далее, слева от девушки с коленом, сидел хмурый и толстый мужчина с залысинами и курчавыми редкими волосёнками на висках. Он пил кофе. Справа от девушки с коленом стоял свободный стул, далее сидел мужчина, лица которого я не видел и пред которым также стоял бокал белого вина и лежала книжица, настолько затасканная, что обложка её оттопыривалась под углом. Рядом, слева от Андрея Тимофеевича, сидела кудрявая девушка и смотрела в кружку с кофе, сложив руки под столом на коленях. Когда я только вошёл, говорил Андрей Тимофеич, и хоть говорил он всем, но чаще смотрел на кудрявую девушку.
— Я не хотел бы сказать, что фильм Лины Егоровны так уж плох. Я лишь сказал, что он сыроват…
Прежде чем на меня обратили всеобщее внимание, девушка ответила как-то виновато:
— Я знаю, это и не фильм вовсе… заготовка только лишь…
Пётр Русаков смотрел на неё сквозь толстые линзы очков несколько потерянно. Очевидно, эта виноватая девушка и была Лина. Это то, что я успел заметить предварительно, осмотревшись несколько секунд с порога, стоя в тени занавесей, а затем я вошёл.
— О-о! — развёл руками Андрей Тимофеевич, завидя меня. Развёл руки, но встал только когда я оказался рядом с ним. Он пожал мою руку. — Это же Пал Палыч Ресницын. Садитесь, Пал Палыч, вон на тот свободный стул. Вы нас так сильно радуете своим появлением.
Я так и сделал — прошёл и сел на стул. Тот глухо скрипнул, все посмотрели на меня.
— Давеча я пригласил его к нам. Он кинокритик в журнале «Кинокухня»! Вот в этом самом журнале. — Андрей достал откуда-то позапрошлый выпуск и, похаживая вокруг стола, собрался что-то читать.
— Я рад присутствовать, — сказал я. — Но только я не кинокритик. Я скорее редактор. — Тут я посмотрел на Петю. Он глядел на меня с наивной и странной улыбкой.
— Ну, полно. Вот, к примеру, его разбор фильма «Ширли-мырли». Я не буду листать целиком, тут много, но вот кусочек. Я надеюсь, вы не возражаете, Пал Палыч. Специально ждали вас, чтоб прочитать. — Он раскрыл журнал на заложенной странице.
— Простите, Андрей Тимофеевич, к чему это всё, зачем же вслух читать… и… — вежливо запротестовал я.
— Ах, простите и за то, что давеча в баре я представился вам Андреем Тимофеевичем. В том была только одна моя необоснованная пьяная ирония. Вот сейчас же пред всеми приношу свои извинения… Называйте меня Андреем. Так оно правильнее будет.
Я взглянул на мужчину справа от меня, которого теперь мог рассмотреть. Тот, казалось, слегка покраснел и вжался в свою рубашку с коротким рукавом. Взгляд его будто искал некой безопасности между строк обложки книги. У мужчины был нос с горбинкой и маленькие усики, а поджатые губы слегка подрагивали. Я не понимал, что с ним такое, а был сосредоточен на странно воодушевлённой речи Андрея Тимофеевича. Остальные присутствующие, кроме Пети, поминутно бросающего на меня заинтересованный взгляд, и джентльмена справа, казалось, нисколько не изменились. Толстый мужчина отхлебнул кофе, а девушка вытянула из мундштука сигарету и затушила её в пепельнице.
— Простите меня, Пал Палыч, я ведь это непременно затеваю, чтобы только познакомить всех с вами. Я прочитаю, пожалуйста. — Он быстро глянул на меня, а я не успел запротестовать снова. Впрочем, я был не то чтобы против, так что просто поддался течению.
Андрей Тимофеич от воодушевления говорил громко, не сбиваясь, хотя как будто всё время на вдохе, и выдохнуть ему было некогда. Он спешно почесал и погладил бородёнку.
— Прочитаю! Непременно! Вот: ««Ширли-мырли» — зазеркалье российской действительности, и зритель, подобно Алисе, попадает в этот искажённый, как в комнате смеха, мир…» Или вот ещё, мне особо понравилось: «То, что один Гаркалин сыграл Василия Кроликова, вора, цыгана, музыканта (ещё кого угодно), отражает многогранность, многоролёвость русского человека. Под русским понимается житель России любой национальности. Что это символизирует? Очевидно, высокую адаптивность русского человека, но и некоторую национальную безответственность за себя, но ответственность за ближнего…». И вот, — Андрей Тимофеевич коротко усмехнулся, поднял палец вверх: — «Это не обычная комедия, каких полно в западном кинематографе, не антуражная, где смысл в том, чтобы полебезить перед зрителем и рассмешить его. Этот фильм жесток со зрителем в том смысле, что он — клоунада только снаружи, и в том смысле, что он в какой-то мере показывает зрителю самого себя. Но оставим серьёзность, ведь, кроме того, фильм неимоверно смешной, если быть готовым к абсурду и порой к непотребному юмору. Фильм честнейший и очень национальный», — Андрей Тимофеевич положил журнал на стол. — И это ещё Пал Палыч о фильме не самом примечательном сказал. Эвоно как у вас это-то получается. Это ещё про картинку-то, про «Ширли-мырли» -то. Сейчас я уж и не нашёл, но мне ещё полюбилось место в статейке, где вы пишете про то, что фильм весьма наглядно и в юмористической форме показывает стихийное и тотальное слияние западной культуры с российской. Сравниваете это с прорывом плотины… или с чем там? И про алмаз как воплощение русской идеи… или мечты?