Суета

Мне стало весьма неловко, неизвестно из-за чего: то ли из-за того, что Андрей Тимофеевич так долго говорит о моей статье, то ли из-за того, как он это делает — с каким-то надрывом. Вероятно, из-за того, что мне решительно было неясно, серьёзно ли говорит он или ведёт к какой-то шутке. Тогда я оглядел присутствующих. Девушка слева смотрела на меня всё ещё поверх колена и одобрительно кивала. Толстый лысый мужчина перестал хмуриться и внимательно слушал. Петя Русаков выглядел задумчивым, а парень со щетиной довольно улыбался, будто вспоминая смешную сцену из «Ширли-мырли». Кудрявую девушку я не видел из-за джентльмена справа, который только один единственный выглядел сконфуженным.

— Не мне объяснять, что значит появление Пал Палыча, — произнёс Андрей величественно.

— Ну довольно вам уже, — вмешался я скромно. — Я ведь перебил своим появлением вашу беседу. Прошу меня простить за это. Верно, Андрей Тимофеевич…

— Андрей… — поправил он меня и уселся обратно на свой стул.

— Андрей… преувеличивает. Я всего-навсего зашёл из интереса скорее праздного, чем профессионального, потому лишь, что интересуюсь кинотворчеством и кинотворцами. И обзор на «Ширли-мырли» писал не я один. Тут ещё коллега способствовал. Я всего лишь хочу послушать, а если вникну, то и поговорить. Хочу узнать, чем вы на таких собраниях занимаетесь.

— Решительно ничем, — едва слышно, но злобно процедил сквозь зубы мужчина с книжицей и, точно желая тут же отвлечь моё внимание от сказанной фразы, быстро поднёс к губам кофе, отпил и изобразил на лице безразличие.

— Простите? — поглядел я на мужчину.

Затем прочитал название книжицы: «Шестидесятники и мы: кинематограф, ставший и не ставший историей» Аннинского. Когда-то я начинал читать её и в процессе понял, что терпеть не могу шестидесятников, особенно песенников. Как начинаю слушать, тотчас же плохеет. Их какая-то жертвенность, часто даже жалость к себе как будто обязывает к тому, чтобы им сказать: «Я уважаю вас! Вы страдали, подвергались гонениям и прочая! Но я не могу уважать только за одно это». Добавьте ещё и их утопизм, их слепую, совершенно слепую веру в человека и общество! Ещё в их творчестве фигурируют другие, плохие люди, которые ими показываются, словно некая не очень одушевлённая, но единая и злая сила — это враги… Впрочем, не буду так категоричен. Среди шестидесятников, пожалуй, лично я бы выделил три-четыре вполне сносных и даже примечательных личности. К тому же вы можете смело сказать мне: «Вы ничего не понимаете, шестидесятники — это совсем не то, что вы думаете», — и будете правы! Однако мужчина справа как раз, видимо, принадлежал к культуре почитания шестидесятников. От него даже запах был соответствующий. Какой именно запах я сказать затрудняюсь, но в самом том факте запаха сомнения не имею. Отчего он раздражается, я не знал. Причина того была, наверное, до моего пришествия. Девушка слева от меня закурила новую сигарету.

— Мы на этих собраниях разговариваем, — заговорил вдруг Петя, не поняв нашего с мужчиной обмена репликами. — Знаете, Пал Палыч, людям так необходимо разговаривать. Вот сниму я фильм, например, и не знаю даже, стоит ли людям показывать и, главное, где показывать. — Пётр говорил тихо и глотая последние слоги в словах. Интонация его звучала как-то сдержанно. Таким тоном, как у него, обычно произносят фразу: «Ну вот извините, чем богаты, тем и рады» или «Здесь тесновато, конечно, зато тепло». — Я, кстати, Петя Русаков. Мы виделись с вами как-то прежде, чем вы рецензию на «Дороги и обочины» написали, на фильм мой. Помните? — Слово «помните» он произнёс как будто с надеждой, про которую он знает наверное, что она не оправдается.

— Конечно! Я сразу узнал. Очень рад снова видеть, — произнёс я.

И в этот момент подошёл человек, я заказал у него кофе, а меню брать не стал.

— Андрей был так рад вам, что забыл представить нас, — всё тем же извиняющимся голосом говорил Пётр. Когда мы виделись с ним в прошлый раз по поводу его книги, он показался мне более решительным, даже с лёгкой дерзинкой. — Вот это, слева от меня, Пётр Алексеевич. — Он указал на небритого человека без шеи. Тот кивнул мне. Петя поправил очки и показал на толстого джентльмена справа от себя. Тот улыбнулся мне. — Он у нас обладатель самой значительной насмотренности в кинематографе. Далее, это Денис Петрович. Он разбирается в технике. А вообще, он звукорежиссёр, помогал нам неоднократно свести звук в фильмах. И на съёмках.

— Денис, — грузным басом гаркнул толстый человек с редкими волосами на висках и, кажется, шмыгнул носом.

— Эта очаровательная девушка — Диана, — Петя указал на девушку с коленом и мундштуком. — Она актриса театра и наш голос разума.

Диана не взглянула на меня, вместо этого выдохнула дым в потолок, под которым висела несветящаяся люстра. Дым обогнул люстру и рассеялся. Девушка склонилась к столу, отпила вина из бокала, со стуком поставила бокал на место, снова откинулась на спинку. Под столом она, судя по лёгкому покачиванию на стуле, по-прежнему крутила ногой свою туфлю.

— Напротив меня — Саша, он режиссёр и оператор. Снимает весьма в необычном жанре. Я лично даже не догадываюсь, как такой жанр назвать. Тоже документальное кино, только как бы от первого лица. Первый эксперимент — от лица милиционера, который гоняется за преступником, своим давним другом. Как-нибудь обязательно посмотрите.

— Он не издавался, — с едва скрываемым раздражением сказал Саша, нервный мужчина, сидевший справа от меня. — Его не пропустили даже в закрытом показе в Музыкальном Доме.

— У нас трудно с новым, Саша, — успокаивающе произнёс Петя, — эксперименты тем более принимаются не так скоро.

Саша, казалось, не слушал Петю, думал о чём-то своём, поэтому мне показалось, что причина его раздражения даже не в провале фильма.

— А это — Лина Егоровна, она ещё только начала снимать, но планы у неё весьма грандиозные.

Кудрявая девушка выглянула из-за Саши, и я впервые её увидел. Лина Егоровна оказалась весьма привлекательной молоденькой и румяной девицей. Я не понимал, почему её назвали по отчеству. К тому же веснушки вокруг её вздёрнутого острого носика придавали ей вид вполне девчоночий. От отчества, вопреки моему ожиданию, девушка отрекаться не стала. Она весело взглянула на меня и снова спряталась за Сашей.

— Ну и полно, — вздохнула Диана, словно только и ждала этого самого момента, — знакомство состоялось, и, право, затягивать нет смысла. Я ещё не высказалась по поводу Лины Егоровны. И как сказал Андрей, её фильм сыроват, но я не соглашусь, что в нём переигрывают. Ребята для своих небольших талантов справились вполне достойно, особенно если учитывать, что роли исполняли актёры театра. В кино всё решительно иначе, чем в театре, а многие, приходя в кино, играют так же. По крайней мере, есть такое мнение. Я же думаю, что если ты хороший актёр, то неважно, в театре или кино, ты сыграешь одинаково хорошо. Лина, мне кажется, тебе необходимо продолжить, но только брать в следующий раз то, что ты сможешь осилить. А затем уж можно подняться на ступеньку выше, но только лишь затем.

— Пожалуй, — отвечала Лина скромно. — Я ведь и согласилась перед приходом Павла Павловича, что у меня получились больше зарисовки.

Мне принесли самый обыкновенный кофе, какой только можно сварить.

— Несомненно, — начал опять Андрей Тимофеевич, погладив растрёпанную бородёнку. — Несомненно, зарисовки интересные. Вам, Пал Палыч, непременно нужно посмотреть. Как нужно посмотреть и работу Дианы, и Петра Алексеевича, и Пети Русакова, и Саши. Про свои я говорить не смею, не смею. — Андрей допил пиво и отточенным жестом заказал официанту ещё.

— Право же, — ответил я, — я помню о том, что давеча хотел высказаться по поводу вашего фильма, Андрей.

— Что хотите! — почти закричал Андрей.

Диана цокнула языком и закатила глаза. Денис Петрович тихо ухмыльнулся.

Андрей закончил:

— Что хотите, то и говорите! Непременно, как считаете нужным, так оно даже и необходимо.

— Да, конечно, не стану скрывать, — начал я, — фильм ваш трудно смотреть. Не для среднего зрителя, то есть кто увидит — тот увидит. Остальные не досмотрят, но вы, на мой взгляд, убедительно продемонстрировали антитезу суеты; показали её противоположность — покой созерцательного, как в сцене с чернобыльником. Андрей показывал бегущих куда-то людей, шумящие автомобили и поезда, а затем камера отдаляется… и… чернобыльник — покачивается тихо, и никто его не гонит, он предоставлен только себе и ветру, но не осознаёт это, а между тем человек сознаёт суету, сокрушаясь оттого всё более, однако всё равно продолжает суетиться и бежать (признаться, это в фильме было, но я немного преувеличил, пользуясь своими давними измышлениями о природе суеты). Другая длинная сцена, с глазом, даёт надежду на то, что человек не только осознаёт свою суетливость, но также и может с ней справиться. То был глаз, борющийся за остановку суеты… Мне кажется так, поскольку… а я говорил вам, чтобы вы это как комплимент не восприняли, поскольку всё это в фильме не слишком-то и очевидно. К тому же приём параллельного монтажа, выбранный вами, несколько устарел (хотя ещё действует. Впрочем, может быть, это и не параллельный монтаж, а неведомый мне приём, как-то иначе теперь называющийся). В целом видно, что вы хотите сказать, но будто бы и не договариваете что-то. Будто один, скажем, англичанин пытается сказать что-то не понимающему его китайцу. Вот он машет руками, демонстрирует богатство мимики, пересказывает на английском Шекспира, тогда как китаец видит лишь кривляния и единственно только устаёт от наблюдения этой буффонады. Может быть, тихо смеётся. Так и я почувствовал себя этим китайцем, только не смеялся, а старался понять. Но стараться станут далеко не все. Как вы, Андрей, простите, давеча сами сказали — подражание. Так ведь и правильно заметили! Вы явно подражаете, подражаете не всему Тарковскому, а лишь по части длины сцен и предложения зрителю созерцать. Моё лично мнение: то, что вы говорили целый час своим фильмом, можно было высказать без потерь смысла и содержания за двадцать минут, причём «суетная» составляющая фильма показалась бы зрителю даже как-то гуще и насыщенней и потому гораздо убедительней. Некоторым фильмам лучше быть короткометражками.

— Я уверена, что Андрей, — холодно говорила Диана, — как этот ваш англичанин, рассказывает китайцу что-то, но явно не Шекспира, а список покупок. Или и того проще — не знает, что сказать этому вашему китайцу, Павел Павлович, но обязательно хочет хоть что-нибудь да сказать ему, от скуки как будто. Это уж… когда нечего сказать, то и «да» — слово.

Лицо Андрея выразило сильнейшую досаду за полуулыбкой, бессильной скрыть что-либо. Ему принесли пиво, он взглянул на него как-то отрешённо и слепо.

— По правде сказать, — сразу сдался Андрей, что, разумеется, благоразумно с его стороны, — я и сам знаю, что в фильме слишком уж много всего бегущего и едущего. Много часов с бешено вертящимися стрелками — целых пять! А сюжета мало, я и сам знал.

— Однако Пал Палыч заметил то, что и ты сам не замечал, — сказал Пётр Алексеевич, который уже не казался человеком без шеи, потому что перестал горбиться и словно всем телом лёг на спинку стула. — А если, впрочем, ты и замечал, то популярно для китайцев передать не смог. Что же, и для этого в том числе и существует критика, не так ли? — Пётр Алексеевич как-то исподлобья пристально взглянул на меня.

Я отпил кофе. «Как же я мог позабыть про сахар?» — подумалось мне в ту секунду, словно эта мысль смогла бы послужить мне ширмой от взгляда Петра Алексеевича. У него не было решительно никаких оснований смотреть на меня подобным образом.

Но тут со своей услужливой и учтивой интонацией вступился Петя:

— Я, сказать к слову, больше сторонник искренности, и так, как на духу лежит, так и скажу. Пал Палыч, мы вас любезно приглашаем отныне и впредь быть нашим гостем, поскольку — я хотел бы быть искренним с вами, со всеми, да и с самим собой — не секрет, что все мы питаем к вашему появлению большие надежды…

Диана цокнула языком, осуждающе вздохнула, и прикрылась от меня рукой, поставив локоть на колено. Очевидно, она не питала каких бы то ни было надежд, а если и питала, то слишком не хотела, чтобы я об этом узнал.

— …Ведь представители массовой информации не слишком часто к нам заглядывают, — продолжал Петя. Во время своей речи он снял очки, протёр линзы краем рубашки, игнорируя расположившиеся по столу салфетки, и снова надел. — Вы, вероятно, и сами подумали уже, что мы имеем в вашем появлении, помимо чувств совершенно дружеских, ещё и обыкновенный расчёт. И вот, если вы о нас напишите, о ком-то из нас — хоть изредка, мы будем вам безумно признательны.

Я улыбнулся Пете. «Его прямодушие облегчает существование на белом свете» — так мне подумалось тогда.

— Я напишу. Разумеется, напишу. Давеча Андрею уже обещал, напишу и про остальных, если увижу фильмы.

— Если уж покончено с вашим откровением, Пётр Станиславович, — заулыбался Денис Петрович (очевидно, Петю называли в этом обществе по отчеству преимущественно в ироническом ключе), — то я хотел бы высказать одну идею для фильма. И предложить её конкретно Саше. Потому что в истории, о которой я считаю достойным снять сюжет, будет уместен новый подход. Я говорю о созданной Сашей новой жанровой ветке документального кино от первого лица.

Несмотря на то что все знали о том, что это никакая не новая жанровая ветка, в Саше, раздражённом молодом человеке с усиками справа от меня, внезапно просиял восторг, как бы наложившийся на злобу и подозрительность, отчего Саша невольно стал выглядеть как замышляющий страшное злодейство гений. Его глаза заблестели. Усики только дополняли картину, ещё бы ему монокль на цепочке — и вышел бы вполне типичный злодей, не помню из какого кино.

Денис Петрович, очевидно, давно видевший некую внутреннюю борьбу в Саше, неспроста обратился с идеей именно к нему:

— Антураж, допустим, вы придумаете сами, уж я в том нисколько не сомневаюсь. Придумаете, кто главный герой, из чьего взгляда будет смотреть зритель, каковы его мотивы и прочее. Сам же я хочу при всех предложить вам идею, за которую, я уверен, как раз вы схватитесь. А я, скажем, могу помочь вам технически — например, наложить разные страшные или попросту для атмосферы звуки. Уж тут на меня можете абсолютно положиться. Не смею более томить. Идея вот в чём. Намедни, вы знаете, в наш городок воротился один джентльмен, он занял «тёмный» дом у моря, неподалёку, тот единственный, что на самой набережной. То есть, разумеется, все это знают, равно как и о дюжине его девушек, но сам фильм будет состоять из жизни одержимого узнать, что же творится в доме джентльмена. Пусть героем будет или журналист, или ещё кто-то, да просто маньяк, в конце концов. Исключительной особенностью фильма станет неизбежный реализм происходящего, а между тем в самой жизни героя, допустим, будет что-то происходить, но уже по сценарию, а сцены с джентльменом — не по сценарию. И тут же сценарий начнёт меняться, как живой. Пусть у героя будет конфликт с кем и чем угодно — с девушкой, с начальством, например, кризис сюжетов для репортажей и начальство поручает ему следить за джентльменом… в конце концов, у самого джентльмена его подозрительность можно снять, если перед выходом фильма объяснить, что всё это — художественный вымысел, не более. Ведь могут же шутники на улицах нынче и вовсе издеваться над людьми: «Улыбнитесь, — дескать, — вас снимает скрытая камера». И, несмотря на откровенные издевательства, улыбаются ведь! И в камеру! Вот, Саша, сейчас какое удачное время для вашего фильма.

— Идея спорна, — сказал Саша, но не чтобы отмахнуться. Он действительно ухватился за идею почти с энтузиазмом и сейчас размышлял, поглаживая усики. И тут вдруг вспыхнул: — Да и потом, это же форменный шпионаж! Как же частная жизнь и всё такое подобное? Уж, право, не знаю, как там в конституции, но порядочные люди… и заметив… Нет.

— Подождите, — заулыбался Андрей. — Ха-ха-ха! Подождите, вы предлагаете… — отсмеявшись и деланно выдохнув, он отхлебнул пива. — Бесспорно, вот будет новость.

— Незаметно же для самого джентльмена! — настаивал Денис Петрович.

— Уж лучше незаметности, пожалуй, и придумать нельзя! — саркастически заметила Диана, а затем добавила неожиданно серьёзно: — Надеюсь, вы сейчас этой идеей переболеете, а позже рассудите трезво. Этот джентльмен, — она произнесла слово «джентльмен» с каким-то особым отвращением, — может быть таким, что с ним и не пошутишь, и неизвестно, что он может… нет, право, переболейте. Мы ничего о нём не знаем.

— Так это-то и интересно, что не знаем! — заговорила Лина Егоровна. — И вы, Денис Петрович, с юридической стороны подошли весьма грамотно! Точно, фильм — как будто некий журналист пытается про него разузнать. Мы станем наблюдать и снимать от лица журналиста только внешнюю сторону жизни джентльмена, только то, что любой сможет узнать, а потому — то, что и не секрет вовсе.

— Так или иначе, я в этом не участвую, — заявила Диана. — Вы даже не знаете, может быть, какие проблемы вы на себя этим слежением навлекаете.

— Правда, Лина, Денис Петрович, — сказал Саша, успокаиваясь, — пока оставим это. Нужно всё обдумать как полагается.

— Если честно, я не могу сказать ничего определённого, — пробубнил еле слышно Пётр Алексеевич.

Его как будто никто не слышал, и воцарилось недолгое молчание. Каждый подумал о чём-то своём. Каждый отпил от своего бокала, а Пётр Алексеевич, которому неоткуда было отпивать, позвал официанта и тихо заказал чаю с коньяком.

Наконец голос подал я. Глядя на слегка сконфуженного Петю, я спросил:

— Простите, а кто этот самый джентльмен таков есть?

— А вы, что же, не знаете? — взглянула на меня Диана с таким лицом, словно я не знал, который теперь год.

«И это она только две минуты назад утверждала „Мы ничего о нём не знаем“», — подумалось мне. Я учтиво покачал головой, а Диана продолжила:

— Это мужчина, у которого здесь большой дом на набережной. Уезжал он отсюда, из своего старого родового дома, юношей, а вернулся взрослым, да и не один, а с дюжиной девушек.

— А откуда вернулся-то? — спросил я.

— То ли из Якутии, то ли из Бурятии, — ответил Петя наскоро.

— Примечательно то, — неспешно продолжила Диана низким пренебрежительным тоном. Она наконец выпрямила ноги под столом. Эта девушка была как-то по-хищному обворожительна, и она это своё обаяние чувствовала, казалось, всем телом и потому позволяла себе выгибаться и потягивать ноги, подобно кошке. В ней ощущалось нечто агрессивное и по-животному горячее, но никак не милое. — Что девушки эти — все сплошь азиатки. Всё бы ничего: казалось бы, пока жил там, набрал прислугу из местных тамошних, да и всё. Но нет — не похожи девушки ни на якуток, ни на буряток. Вернее, похожи не все, как говорят.

— Вы, уважаемая моя Диана, — улыбался Петя, — ещё скажи́те, что из каждого азиатского края он набрал по девушке.

— А что? Возможно и такое, — допустила, подняв брови, Диана, — может быть, он этнолог и исследует разницу в крови у разных этносов.

— Подождите с версиями, — остановил Пётр Алексеевич. Пред ним как раз поставили корзинку с печеньем и чай с коньяком, и он отвлёкся на то, что Андрей с озорством школьника тут же схватил две печенюшки и стал жевать.

— Ты же сама с таким аппетитом рассказываешь! — отметил Денис Петрович с восторгом. — Почему же против фильма?

— Потому что я чту право на частную жизнь. А историю я, пустим, действительно смакую, поскольку неизвестное ведь всегда притягивает и стимулирует воображение. К тому же в нашем городке то вовсе ничего не происходит, то всё сразу.

— Вы говорите, что этот джентльмен уехал юношей, — заговорил я, — из родового дома. Дом принадлежал их семье ещё до революции? Так как же тогда дом выстоял во время уплотнения и как же пережил социализм? Сам я вижу этот дом регулярно и знаю про него, что после революции это был барак, потом госпиталь, в середине двадцатого века в нём был устроен дом культуры — гаргулий демонтировали, стены перекрасили. А в семидесятые объявили архитектурным памятником, починили и вернули гаргулий и восстановили прежний облик. Вы что-то, верно, путаете, говоря о нём как о родовом доме.

— Всё правильно, весь дом им не принадлежал, — продолжила Диана. — Во время уплотнения в доме, как вы подметили, организовали казарму, а его семье — уж не знаю, сколько их было на тот момент и кто семью составлял, — доподлинно известно, что его семье выделили то ли крохотную комнату, то ли подвал, и они жили вместе с солдатами. Во время госпиталя — то же самое. Кроме того, семья всегда дружила с местным руководством, с советом народных комиссаров или с чем-то ещё, и во времена дома культуры вроде бы отец семейства заведовал лично домом культуры. Позже он сам возглавлял работы по восстановлению дома как памятника архитектуры, но умер. А в семьдесят каком-то на его место назначили его дочь, которая и явилась матерью нашего джентльмена, теперь же его мать умерла, а сам джентльмен вступил в наследство, и ему, кажется, даже вернули все права на дом. Соглашусь, редкая история, но не то чтобы невозможная, поскольку я особо хочу подчеркнуть дружбу семьи с муниципалитетом. Происходи история где-нибудь в Ленинграде, там ситуация другая, ну а мы — окраина, хоть и приморская. Так что…

— Я вас уверяю, что девушки эти, к слову, самые настоящие проститутки, — неожиданно заговорила Лина, — он насобирал их где-то и приехал зарабатывать на них.

— Ага, — закивал Пётр Алексеевич, — что же вы, давайте фантазировать до конца: и он пригнал их за семь, или сколько, тысяч километров пешком или в товарном вагоне, где они питались мочёным горохом. Не думаю, что в нашем городишке на этом заработаешь.

— Значит, Петрозалив не конечная его цель. Поедет дальше, — уверенно объяснила Лина.

— Ради бога… — хмуро бросил Пётр Алексеевич между прихлёбываниями чая.

— Может быть, всё-таки прислуга? Почему чуть что — так ведь непременно проститутки? — расслабленно залопотал Андрей. — Да, такая вот обычная прислуга. Где жил, там и набрал. Якуток-то. Где же он иных-то наберёт?

— Позвольте, ну какая прислуга в наши дни? — возмутился Пётр Алексеевич. — И не прислуга, и не гулящие, но тут всё равно нечистое что-то, и все это чувствуют. Вот и пристают к ним. Вполне возможно, что кино ваше выйдет любопытным. Единственно, акцент не следует на одном только джентльмене делать. А то ведь действительно заберут…

Диана бойко закинула ногу за ногу и с лёгким раздражением произнесла:

— Что же, в таком случае решайте сами, — это прозвучало от неё как разрешение, Саша заговорщически улыбнулся ей. Она продолжила: — Но я это не одобряю. В конечном итоге неизвестно, чем кончится ваша слежка. Даже если он и антикварщик и у него есть запрещённые старые предметы мебели или быта — хотя, господи, у кого из нас в семье нет старой статуэтки, которую мы не выдаем за новую, — этот джентльмен ведь следит за домом, который принят в реестр памятников архитектуры. Вдумайтесь! А это значит, что у него полно антиквариата, но закон тут на его стороне, а не на вашей, — Диана хотела было сказать «нашей», но в последний момент сказала «вашей». — То есть закон о сдаче антиквариата и статья о хранении и эксплуатации антиквариата на него не подействует, будь вы хоть трижды журналист. И даже если по какой-нибудь нелепости вам кто-нибудь и разрешит снимать джентльмена…

— А что, если снимать под предлогом запечатления и исследования дома?! — точно в озарении перебил Диану Денис Петрович.

Одновременно с ним продолжила говорить Диана:

— …Его частная жизнь никоим образом…

— …Он ведь достояние города, его уж точно можно снимать! — говорил Денис Петрович, как бы вовсе и не замечая Диану.

— Да дайте же мне закончить, чёрт бы вас! — не удержалась она.

Денис Петрович замолк. Один Андрей улыбался во весь рот, словно в наслаждении и без тени смущения наблюдая за сценкой.

Диана отпила вина из бокала, затем продолжила уже спокойнее.

— Если исследовать дом — дом-то вы исследуете, — говорила она ровно и размеренно, — а вот чуть джентльмен попадёт в кадр, он может опротестовать съёмку и добиться её запрета. Помните: друзья в администрации. И ничего вы с этим не поделаете. — Диана замолчала, снова отпила из бокала и закурила новую сигарету, вставив её в мундштук.