Он кладет свои большие руки мне на плечи, утешая, потом гладит по голове, будто я совсем еще маленькая, и говорит:
– Ну, не всем же даны одинаковые возможности.
Я слышала эту фразу миллион раз. Она давала мне индульгенцию на двойки и даже колы. Казалось бы, что может быть лучше. Сестра такая, я другая. Все просто. С меня и спроса никакого. Не жизнь, а лафа. Но однажды Таня услышала, как он это сказал. Это был мой, кажется, седьмой класс. Она отвлеклась от своих дел, подошла к нам и внимательно осмотрела меня, демонстративно выдерживая молчаливую паузу. Затем сказала отцу так, будто меня здесь и нет:
– А она что у вас, даун?
Папа по природе вообще человек мягкий. От Танькиного резкого тона он всегда немного теряется. Вот и в этот раз он беспомощно улыбнулся и спросил:
– Ну, почему же сразу даун…
– Я не даун! Сама ты даун!
Только тут сестра перевела на меня глаза.
– А ты вообще молчи. Слышишь, что отец сказал?! Ты тупая! Умственно неполноценная. Таким обычно слова не дают.
– Я же не сказал, что она отсталая… Я просто имею в виду, что у всех от природы разные способности. Вот тебе, например, дано было хорошо учиться. Ты могла и не читать по два раза, и не повторять, и на дополнительные занятия не ходить. Я тоже так учился, я так и Институт окончил. А Алина другая, у нее другие гены.
– Хочешь сказать, не твои.
Танька сложила руки на груди и смотрела насмешливым бесом. Я понимала, что сейчас она со всем свойственным ей садизмом будет подобными суждениями загонять отца в угол и доведет до истерики.
– Почему не мои… И мои тоже. Но в этом она, видимо, в маму.
– А, выходит, у нас мать тупая. Мама! Мам! – кричит она, но на кухне шумит вода, и мама, наверное, не слышит. – Ладно, я за нее скажу. Она хорошо училась в школе. Тогда у меня вопрос: в кого уродился этот тупой индивид?
Папа краснеет.
– Да что ты заладила, тупая да тупая!
– Я не тупая!!!
У меня от обиды навернулись слезы и скривилась нижняя губа. Всегда она так! Она ненавидит меня и нас всех!
– Зачем ты все это говоришь?! Как ты можешь называть сестру тупой?!
– Я не могу. Это ТЫ ее так называешь. Это ТВОИ слова, что ей не дано. А ты сам хоть понимаешь, что ты ей говоришь, какие установки в жизни ты ей даешь?!
– Какие еще установки?! – отец переходит на крик.
– Не понимаешь? Я тебе объясню, раз ты сам себя не слышишь. Ты этим своим тезисом, что ей не дано хорошо учиться, отнимаешь у нее всякую надежду на успех. Ты ей говоришь, что она не сможет потому, что ей не дано, она глуповатая, не способная чего-то добиться. Хотя это совсем не так. У всех есть шанс. А ты пораженца воспитываешь! Человека, который уже проиграл, даже не попробовав! А он и пробовать не будет потому, что ему с детства внушают, что он второго сорта. Ты заведомо занижаешь ей планку. Это отвратительно!
– Да что отвратительно-то, что я не так говорю?! И вообще, с какой стати ты мне тут будешь замечания делать?! Как мне детей воспитывать! Вот родишь своих, их и будешь учить! Мы тебя как-то воспитали, и ее воспитаем без твоих советов как-нибудь!
Я слушаю их, склонившись над тетрадкой, и не вмешиваюсь. Слезы невнятной обиды текут по щекам. Пара уже упала на лист, и несколько цифр поплыло, но мне плевать. Пусть хоть все расплывается. Я же не способная, не то, что Танька.
Между тем сестра продолжает выяснять отношения с отцом. Она уже не говорит на повышенных тонах. Теперь ее голос тихий и насмешливый.
– Меня вы воспитали? Вот как? Вы же говорили, что я – ваша большая ошибка. Так как же выходит, что ты так уверен на моем примере, что справишься со вторым ребенком?! Первый-то с брачком вышел…
– Когда это я такое говорил? Что ты врешь?! – его голос дрожит от злости и волнения.
– Говорил. И ты, и мать. Что я – ваша ошибка и оплошность, что я моральный урод, что меня надо было после выписки из роддома сразу в ведре холодной воды утопить, подушкой задушить надо было. Скажешь, что не говорили?
Она смотрит на отца с неясным мне выражением радости и торжества. Папино лицо налилось кровью. Мне страшно на них смотреть. Воздух в комнате, кажется, сейчас начнет мерцать и щелкать от повисшего напряжения. Вода на кухне затихла.
– Что это вы тут так шумно обсуждаете? – мама входит к нам, вытирая руки о фартук.
– Да вот, вечер воспоминаний. Папа не помнит, как говорилось, что меня в ведре надо было утопить потому, что я – урод. Ты-то хоть помнишь? Или у всех в этой семье память отшибло?
Мамины глаза сузились и ожесточились.
– Дима, пойдем, что ты с ней споришь, – она подходит к отцу и уводит его из комнаты. – Пойдем, черт с ней!
Танька улыбается и со смехом кричит им вдогонку, когда они уже вышли из комнаты в прихожую:
– То есть, ты тоже не помнишь, да? Странная у нас семья! Никто ничего не помнит!
Почему же никто? Я помню. Эти слова, и правда, говорились ей не раз. Эти и многие другие. Но я не подаю голоса и только молча утыкаюсь в учебник. Танька странная. Она смеется, хотя от всего этого хочется плакать. Мне ее жаль. И себя жаль еще больше. Из меня, действительно, воспитывают лузера.
А потом я стала учиться хорошо. Правда, все было не так просто и быстро, как мне бы хотелось.
#я_не_лузер
После того случая я с Танькой долго не говорила. Пока в один прекрасный момент на зимних каникулах не поссорилась с родителями. Тогда сестра неожиданно пригласила меня к себе на пару дней. Она планировала погулять по городу, сходить туда, где я никогда не была, но я так устала от скандалов и ссор, что попросила просто дать мне возможность посидеть дома. Мы смотрели фильмы, растянувшись рядом на огромной двуспальной кровати, обложившись, как игрушками, двумя ее котами и собакой.
Она разрешила мне проинспектировать содержимое ее шкафа и косметички, померить понравившиеся вещи и накраситься. Мне тогда только исполнилось четырнадцать лет, но я более крупного сложения, чем она, и потому Танины вещи были мне как раз.
Когда еда в холодильнике стала заканчиваться, мы собрались в магазин. Единственное, по сути, серьезное дело за все время моего отдыха в гостях.
На улице было уже темно, везде горела новогодняя иллюминация. И с погодой повезло. Свежий белый снег тихо похрустывал под ногами. Я почувствовала, что устала овощевать под фильмы и от тупого лежания на кровати свалялась, как старое ватное одеяло.
– Давай не сразу пойдем в магазин, а сначала погуляем немного?
Собака, которую сестра захватила с нами, нюхала свежий снег и куда-то неистово тянула нас, тоже намекая на большую прогулку, поэтому Таня согласилась.
Мы шли по улице. Машин почти не было, по тротуарам прогуливались поздние прохожие. По одному и группами, люди всех возрастов, влюбленные парочки, компании подростков, семьи с детьми. Кто-то шел в гости с подарками, кто-то запускал фейерверк в сквере. Так торжественно, празднично и весело, что в душе сама собой загоралась бенгальским огоньком маленькая радость за этот глупый мир. Мне хотелось просто идти и улыбаться, молчать и мечтать о чем-то хорошем. Неожиданно сестра прервала мои мысли:
– Я давно хочу извиниться. В праздники же принято просить прощенья. Вот и я чувствую, что должна это сделать. За те слова…
– Да знаю я. Забудь.
Конечно, я знала, что она захочет загладить вину за свои слова про дауна. Вот только я много думала и пришла к выводу, что вины-то никакой и нет.
– Я тогда слишком грубо себя повела.
– Нормально. Это ведь правда. Не то, что я даун, конечно, а другое. Ну, то, что если человеку говорить, что он слабый, он таким и будет. Если человека называть ослом, рано или поздно он скажет «иа». Поговорка такая.