Аритмия
Собрались всем семейством по-быстрому и купили билеты на поезд. Так и началась наша новая жизнь. Совершенно внезапно.
Брата родители определили в обычную среднюю школу, а меня устроили в ту самую гимназию. Весьма непростую, учитывая контингент учащихся, но мне там нравилось. До тех пор, пока я не умудрилась заработать печать позора…
Все рухнуло в одночасье. Маме пришлось срочно забрать мои документы и экстренно перевести к Леше. Другого варианта просто не было. Скандал разгорелся страшный… Меня бы заклевали насмерть. Да и сама я не выдержала бы. Не после того, что случилось.
Как бы там ни было, роковая ошибка обошлась мне дорого. И расплачиваюсь я за нее по сей день…
Больно вспоминать жесткое осуждение со стороны брата. Глаза отца, горящие острым разочарованием. Маму… У которой в тот тяжелый для меня период случился микроинсульт.
Отношения с родителями необратимо испортились, ведь, оступившись, я подорвала их доверие и выпачкала в грязи репутацию нашей добропорядочной семьи…
Может, поэтому они с большой охотой вернулись этим летом в родной Новосибирск. Хоть и повод для этого был отнюдь не радостный – бабушка упала с лестницы и сломала шейку бедра.
Мама и папа уехали, мы же с Лешей остались в Москве. Я поступила в академию, а брат захотел учиться в колледже.
Думаю, родители были даже рады такому исходу…
Открываю двери, предварительно справившись с капризным зонтом, и достаю на проходной карточку.
– О, Даринка! – Охранник отвлекается от любимых сканвордов. – У тебя ж сегодня вроде выходной?
– Добрый день, дядь Жень. Уже нет, – развожу я руками.
– Тю… Не дают девчонке отдохнуть.
– Да я только рада. В общежитии сейчас так шумно… – Я прохожу через турникет.
– А тут прям благодать, ага, – смеется он. – Тратишь свои лучшие годы непонятно на что.
Угощаю мужчину пирожками, купленными по дороге, и торопливо переставляю ноги, чтобы приступить к своей смене вовремя.
– О, Арсеньева, снова ты! – Ленка радостно хлопает в ладоши, а затем звонко чмокает меня в холодную щеку. – Я так и подумала, что вредина Жанна не выйдет вместо Наташки. А на тебя, безотказную, центр может рассчитывать круглосуточно семь дней в неделю.
Пожимаю плечами и снимаю с себя верхнюю одежду. Мне нетрудно. Всякое бывает.
– Какие новости?
– У нас прибавление, – хмуро сообщает Ленка. – Новенькая. Филатова Мария Сергеевна, страшная бука. Ни слова не произнесла, пока мы ее заселяли.
– Захочешь тут говорить при таких обстоятельствах, – сочувственно бормочу я. – А кто привез?
– Сын сдал. Ходил тут зажравшимся гусем по коридорам: «Покажите мне то, покажите мне это…» – кривляется Ефремова, профессионально меняя интонацию. – Можно подумать, на курорт мать отправляет. Тьфу! Все у нас здесь в равных условиях.
– А в какую палату ее определили? – закусываю я губу, застегивая на себе халат.
– Ща упадешь! – заливисто хохочет она. – В пятнадцатую. К Гриппу. Вот кто нашу Несмеяну разговорит!
Да уж, повезло. Агриппина Игоревна – та еще компанейская девчонка. Жутко склочная и порой даже агрессивная.
– Ладно, пойду, а то время уже. – Я бросаю быстрый взгляд на часы.
– Давай. В четыре жду на чай, не опаздывай! – машет она коробкой с печеньем и занимает свой пост на регистратуре. – Ухажеру привет.
Дурында…
Аркадий Семенович, конечно, замечательный человек и весьма импозантный мужчина, но ему, на минуточку, семьдесят четыре.
Шагаю по длинному коридору и по очереди захожу в палаты. Частью геронтологического частного центра «В кругу друзей» я стала год назад. Раньше здесь работала моя мама, а я так… помогала трижды в неделю на добровольных началах.
Когда мама увольнялась этим летом, заведующая центром поинтересовалась у нее, нет ли у меня желания получить эту вакансию. Я, естественно, согласилась. Во-первых, уже привыкла к центру и прикипела к постояльцам, а во-вторых, любому студенту, как ни крути, нужны деньги. Пусть и небольшие. А тут еще и навстречу мне пошли, удобный график составили, чтобы работа учебе не мешала. Здорово же…
Стоит, наверное, сказать несколько слов о нашем учреждении социального обслуживания. Частный центр оказывает услуги и помощь гражданам пожилого возраста, а также инвалидам, частично или полностью утратившим способность к самообслуживанию. Эти люди по состоянию здоровья нуждаются в наблюдении и постоянном уходе. Родственники не всегда могут таковой обеспечить. Не имеют возможности находиться со своими близкими двадцать четыре часа в сутки. Или не хотят, что, к сожалению, случается гораздо чаще. Потому и привозят их сюда.
Обязанностей у меня много. Прежде всего, это посильная помощь всем гостям центра, уход за лежачими больными, организация их досуга. Работать здесь, честно говоря, непросто, но я совсем не жалуюсь, нет. Меня все устраивает. Не получается ввиду обстоятельств быть рядом со своей бабушкой, так хотя бы здесь какую-то пользу обществу приношу.
– Дариночка, ты ли это? Неужто Наташка от нас сбежала? – интересуется Аркадий Семенович, стоит мне войти в его палату.
– Добрый день, не сбежала, приболела. Так что сегодня я за нее!
– Вот так счастье!
Он лучезарно улыбается, отчего морщинки в уголках его глаз становятся немного заметнее.
– А я вам разминку для ума принесла! – Я разжимаю кулак и протягиваю мужчине пестрый кубик Рубика.
– Спасибо, солнце! – с благодарностью принимает он его из моих рук.
– Да не за что! Играйтесь! Только пойдемте сначала на обед вас отведу.
– Она была как ангел божий: красива, статна и добра. Вам не найти другой, похожей, таких на миллион одна… – Аркадий Семенович цитирует очередное свое творение, пока я помогаю ему подняться с кровати. – Как бриллиант среди подделок, как свет, пробившийся сквозь мглу. Моя прекрасная Дарина, забыть я вас уж не смогу.
– Ну все, прекращайте! – Мои щеки горят от смущения.
– А что поделать, душа моя. Смотрю на тебя – и слова сами собой в рифму играют.
– Идемте, – смеюсь я, надежно придерживая старичка.
– В обход по левой стороне! – командует Раиса Федоровна, намывая пол.
– Не вовремя вы это затеяли, – с опаской смотрю я на глянцевую поверхность.
– Спрашивать еще у тебя буду, когда и что мне делать! – себе под нос ворчит она.
– Сейчас на обед всем идти, а вы создаете травмоопасную ситуацию.
Раиса Федоровна поднимает голову и зыркает на меня с лютым недовольством.
А разве я не права?
– Намывала Рая пол, чтоб блестел он чистотой. Чтоб разбили себе лбы инвалиды всей толпой. Пусть во благо будет труд, неугодных – в лазарет. На что только не пойдут, сэкономить чтоб обед.
– Замолчи уже… Есенин недоделанный!
Она нехотя прекращает свое действо. Раздраженно бросает тряпку в ведро и гордо удаляется. Побаивается, что расскажу заведующей.
– Ну вы даете, рифмоплет! На ходу сочиняете, – пораженно качаю я головой, когда мы заходим в столовую.
– Да бросьте, Дариночка. Дилета-а-ант, – тянет он скромно.
Киваю двум работницам центра в знак приветствия. Помогаю мужчине присесть, а сама подсчитываю и рассматриваю присутствующих, чтобы понять, кто из потеряшек не дошел.
– А чё эт котлеты все меньше и меньше по размеру становятся? – возмущается Агриппина Игоревна, та самая милая старушка по прозвищу Грипп.
– Такие же они, не выдумывайте.
Но на всякий случай все же заглядываю в тарелку, чтобы убедиться.
– И супа грибного мало наливать стали, жулики! – прищуривается Агриппина.
Она всегда чем-то недовольна… За лето я привыкла, а вот некоторые коллеги отказываются с ней работать. Такое выдает иногда…
Новенькой нет.
– Галь, а Галь? Ты чё так вырядилась? – по традиции начинает цеплять всех вокруг Агриппина.
– Отвяжись.
– Как будто на модный приговор собралась! – не унимается она.
– А не отправиться ли тебе в далекое путешествие, дорогая?
Как дети, Господи…
– Агриппина Игоревна, а где ваша соседка? – пытаюсь я переключить внимание этой задиры на себя.
– Та немая, которую вы мне подсуетили? – отзывается она зло. – Сидит, пялится в одну точку. Демонидзе. Как бы не пришлось обряд экзорцизма проводить. Уж больно взгляд у нее дикий. Сущность там внутри, говорю тебе!
Так… понятно.
– Дарин, когда вы планируете устроить нам вечер танцев? – интересуется модница.
– Давайте чуть позже это обсудим, ладно?
Ей вот с остеохондрозом танцы – то, что доктор прописал…
Возвращаюсь в коридор и заглядываю в пятнадцатую, расположенную совсем рядом.
– Здравствуйте, пора на обед, – обращаюсь я к пожилой женщине, сидящей в инвалидном кресле. – Или же могу принести вам его сюда.
Филатова на меня никак не реагирует. Смотрит в окно. Замерла подобно статуе и не двигается.
– Мария Сергеевна…
Осекаюсь на полуслове. Потому что она вдруг поворачивается и стреляет в меня таким гневным и ненавистным взглядом… Теперь понимаю, что Агриппина Игоревна имела в виду.
Решаюсь войти и присесть на заправленную кровать. Филатова все это время молча за мной наблюдает.
– Я понимаю, что вам сейчас тяжело. Период адаптации он такой, не из легких. Все через это проходят, когда попадают сюда. Но, поверьте, мы лишь хотим помочь вам и облегчить…
– Вон!
Сначала я даже не поняла, что она сказала.
– Что, простите?
– Вон! Убирайся! – произносит она тихо, но так, чтобы я услышала.
– Хорошо. – Я встаю, поправляю одеяло. – Оставлю вас, если вы так хотите. Но форточку закрою. Замерзнете. И обед все же принесу.
Несколько минут спустя иду в сторону раздаточной и прошу организовать еду на вынос, после чего вновь отправляюсь в пятнадцатую.
– Вот. Вам нужно поесть. – Ставлю поднос на тумбочку. – Фрукты выдам чуть позже. Приятного аппетита, Мария Сергеевна.
Не жду от нее спасибо. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Едва закрываю за собой дверь, как слышу это. Судя по звукам, минус две тарелки и стакан…
Вздохнув, иду за тряпкой. Надо убрать как можно быстрее.
Н-да. Они с Гриппом определенно найдут общий язык…
Глава 4
Призрак из прошлого
Выходные проходят мимо. Не успеваю опомниться, а на дворе уже понедельник. Казалось бы, начало новой недели, но силы уже на исходе…
Сегодня войти в колею особенно тяжко, потому что вчера пришлось отработать свое ночное дежурство. А у нас там в центре все серьезно, прикорнуть на диванчике не выйдет. Да я, наверное, и не смогла бы.
– Жуть, и чё, она прям в столовой на пол рухнула? – морщится Инга, когда я рассказываю девчонкам о приступе эпилепсии, случившемся у одной пожилой женщины накануне.
– Это произошло в столовой во время ужина. Она сперва ложку бросила, а потом струной на мгновение вытянулась и упала. Как затряслась в конвульсиях, мы даже не сразу поняли, что к чему.
До сих пор от этой картины неприятные мурашки бегут по шее.
– Кошмар, Дарин! – Ритка изумленно распахивает рот. – И что ты сделала?
– Пыталась оказать первую помощь, пока мы ждали скорую. Ослабила ворот, подложила под голову принесенную кем-то подушку. Перевернула женщину на бок.
– Зачем?
– Чтобы не захлебнулась рвотными массами. Такое… случается.
– Фу…
Вершинина брезгливо морщит нос.
– Не растерялась, молодец.
Ритка поглаживает мое плечо.
– Я так боялась, что она умрет. – Смотрю на свои вспотевшие ладони.
Все утро сегодня как на иголках. Видимо, виной тому то, что я серьезно перенервничала.
– Не понимаю, на фига тебе это надо, Арсеньева? – искренне недоумевает Инга. – Вон лучше официанткой пойти работать, чем наблюдать за тем, как эти стариканы отходят в мир иной!
– Что ты такое говоришь? – в ужасе смотрю я на брюнетку.
– Ну а чё? Было ж уже такое. И не раз, – заботливо напоминает она.
– Ладно, давайте не будем обсуждать мою работу, – прошу я, доставая из сумки канцелярские принадлежности.
Хочется уже свернуть этот разговор. И так не по себе…
– Давайте вы уже перестанете болтать, барышни, – произносит прямо над ухом грозный преподаватель по теоретической фонетике.
Мы послушно закрываем рты и открываем тетради. Это не тот предмет, на котором можно считать ворон. Отличное произношение само собой не появится. К тому же практически вся лекция от и до идет на английском.
– English vowels are classified according to the following principles: position of the lips, position of the tongue, length, degree of tenses, the character of the end, stability of articulation…[2]
Вершинина протяжно вздыхает.
Я изо всех сил пытаюсь не задремать и вникнуть в тему, но глаза, которые будто щедро песком присыпали, закрываются помимо воли. Все-таки работать в ночь с воскресенья на понедельник – так себе затея. Ощущаешь себя разбитой. Внимания и концентрации вообще ноль. По крайней мере сейчас, на первой паре.
Извилины на автомате переводят то, что говорит Борис Алексеевич.
– Древнеанглийский язык отличался своеобразной системой ударения – жители Британских островов использовали акустическое выделение для того, чтобы подчеркнуть первый гласный звук в корне лексемы. Молодой человек, занятие началось пять минут назад. Вы опоздали.
– Некритично. Спасибо гению, придумавшему расположение аудиторий, – доносится на идеальном английском в ответ.
Широко распахнув глаза, часто моргаю.
По спине ползет неприятный холодок.
Словно колючего льда за шиворот кинули.
Мне ведь это померещилось, верно? Этот голос и…
– Фамилия, умник.
– Абрамов.
Нет!..
Кровь начинает набатом стучать в висках. Уши на какой-то момент закладывает. Аудитория мутной рябью плывет перед глазами.
Дурной сон?
Но все мое существо это отрицает. Оно кричит об опасности, посылая мне знаки…
Ощущаю острый болезненный укол в груди, после чего сердце начинает биться о ребра с такой силой и частотой, что дыхание сбивается. Оно становится рваным и поверхностным. Как если бы меня резко и неожиданно ударили с ноги в солнечное сплетение.
– Ясно. Меня предупреждали о том, что вы появитесь. Занимайте свободное место, и впредь прошу быть расторопнее.
– Это как получится… – бросает студент. – Чрезмерно спешащий так же опаздывает, как и чрезмерно медлящий.
Шекспир.
Сглатываю, но в горле будто застряла стекловата. И она режет меня изнутри…
Приближающиеся шаги вынуждают напрячься всем телом. Замереть. Пожелать исчезнуть. Раствориться. Рассыпаться в пыль. Лишь бы не дышать с ним одним воздухом.
– Чё он там про гениев прошелестел, я не понял? – спрашивает на русском Саша Хармац.
– Огорчает, что вы не поняли, – отзывается на его реплику Борис Алексеевич.
Вцепившись онемевшими пальцами в угол парты, я блуждаю затуманенным взором по строчкам тетради.
То, что происходит, просто не укладывается в моей голове. Середина октября. ПМГА. И… Он?
Нет. Пожалуйста, только не это! Два года назад я мечтала о том, что все сложится именно так, но сейчас…
Вершинина уже в третий раз толкает меня локтем.
Не хочу я смотреть на него. Не хочу… Не готова. Однако вопреки внутреннему отторжению я все равно делаю это. Медленно поворачиваюсь, хоть и продолжаю трусливо прятаться за Риткой.
Стоит в проходе, боком. Темные джинсы. Тонкий белый джемпер, рукава которого по привычке закатаны до локтей. Знакомые часы поблескивают на запястье…
Мой взгляд поднимается выше. Мельком очерчивает его мрачный профиль… Хотя я и так помню все до мелочей.
Вьющиеся, черные как смоль волосы. Серьга в ухе. Широкие брови, нос с едва заметной горбинкой, чувственный изгиб губ…
Дергаюсь от хлопка. Это Каримов демонстративно кинул свои вещи на пустующий стул.
Вполне очевидный намек.
– Другое место поищи себе, – кивает в сторону галерки. – Вон там.
Несколько секунд тишины. Ленивая усмешка.
– Мне нравится конкретно это, – говорит он спокойным, ледяным тоном, и мелкие волоски на моей коже моментально встают дыбом.
Он наклоняет стул, одним движением стряхивая все на пол. Возвращает его на место и усаживается рядом с ошалевшим Каримовым.
– Дарин, у тебя такое лицо, будто ты привидение увидела.
Ритка накрывает своей горячей ладонью мои дрожащие пальцы, а я и слова не могу произнести. Оторопела…
Почти угадала.
Ян Абрамов – и есть тот самый призрак из моего прошлого. Парень, который с особой жестокостью разбил и растоптал мое кровоточащее сердце. Парень, который забрал мою душу себе и сжег ее дотла.
В аудитории повисает опасная, напряженная тишина, и студенты замирают в предвкушении чего-то недоброго. А все почему? Потому что до сегодняшнего дня никто из парней не позволял себе подобного поведения по отношению к Руслану Каримову. Думаю, это напрямую связано с тем, что половина группы управленцев считает его неким негласным лидером. На эту тему рассуждать не хочется, но вот в одном я уверена точно: поступок Яна серьезно задел Руслана, и просто так на тормозах он это не спустит. Осталось понять, дождется ли окончания пары.
– Вещи мои поднял, – с нажимом произносит Каримов, пользуясь тем, что Борис Алексеевич, отвечая на телефонный звонок, отходит к дальнему окну.
– Сам не справишься? На вид вполне дееспособен.
– Чего?
– Дееспособен – означает не инвалид. Пока…
А этот как всегда. Вместо того, чтобы загасить зарождающийся конфликт, лишь разжигает его сильнее.
– Слушай, ты…
Руслан явно теряет терпение.
– Ребят, да чего вы как дикие? – решает вмешаться Инга. – Оставьте человека в покое, дайте хоть немного освоиться.
– Пусть не выдолбывается, человек…
– Ну так это ты первый начал, – справедливо замечает Сивашова, водрузив на нос очки.
Таня так делает только в том случае, когда хочет получше что-нибудь разглядеть.
В очередной раз переборов себя, выглядываю из-за Ритки.
– Еще раз повторяю! Вещи. Мои. С пола. Поднял! – чеканит Руслан, не отрывая испепеляющего взгляда от того, кто сидит рядом.
Ситуация накаляется. Особенно тогда, когда Ян поднимает руку и показывает ему неприличный жест. Даже не поворачивая при этом головы…
А дальше все происходит очень быстро. Реакция разъяренного Каримова практически молниеносна. Руслан, точно ошпаренный, вскакивает со своего места, хватает соседа за грудки и дергает вверх.
– Поднимай, сказал! – кричит он гневно, но Абрамов лишь ухмыляется в ответ.
Он никогда и ни за что подобного не сделает. Если бы Руслан имел хоть малейшее представление о том, кто перед ним стоит, то трижды подумал бы, нужно ли с ним связываться. У меня до сих пор волосы на затылке шевелятся от тех историй, которые довелось узнать.
– Что там у вас такое? – доносится до нас голос обеспокоенного профессора. – Ну-ка присядьте!
Каримов, разумеется, игнорирует его требование и, клацнув зубами, набрасывается на оппонента, пытаясь ударить его в лицо.
– Господи, да вы чего? – испуганно визжит Ритка, когда Ян, разозлившись, резко толкает парня в сторону кафедры.
В аудитории становится чрезмерно шумно. Студенты вскакивают из-за со своих парт, оживленно переговариваются. Начинается самая настоящая суматоха.
Ян отточенным, резким движением делает захват, неестественным образом выворачивая руку взвывшего одногруппника.
Кошмар… Клянусь, мне кажется, что я даже отсюда слышу, как жалобно трещат кости.
Все это я когда-то уже видела.
– Немедленно прекратите! – горланит Борис Алексеевич, бросаясь к месту происшествия.
Но ситуацию это не особо спасает. Руслан приседает все ниже и ничего не может с этим поделать.
– Остановите это, ребят! – возмущаются девчонки, в то время как парни вполне себе бесстрастно наблюдают за тем, что творится.
Каждого из них волнует лишь исход. Думаю, им просто интересно узнать, чем кончится дело, на остальное по большому счету наплевать. Кого беспокоит чужое здоровье?..
– Вы сломаете ему руку! Отпустите его! Сию же секунду отпустите! – требует преподаватель, обращаясь к Яну.
Тот реагирует далеко не сразу. Некоторое время пристально и хладнокровно наблюдает за тем, как Руслан корчится от боли.
К счастью, все заканчивается так же быстро как началось. Брюнет внезапно сам теряет к нему всякий интерес.
– Сели по местам! А вы, оба, после пары идете в деканат! Все! Рассаживаемся, товарищи, представление закончилось! – пытается угомонить разбушевавшихся студентов профессор. – Не пойму… Кто-то еще желает стать кандидатом на отчисление?
Ян занимает свое место и уже оттуда лицезрит то, что происходит дальше. Вид у него при этом скучающе-равнодушный. То, что Каримова отправляют в медкабинет, судя по всему, совершенно его не трогает.
Минутная стрелка настенных часов, на которую я то и дело бросаю взгляд, перемещается по циферблату.
Всю пару я сижу коньком-горбунком. Затекшая шея ноет, спина неприятно взмокла, а пальцы, сжимающие шариковую ручку, начинают болеть от нервного перенапряжения.
Уткнувшись расфокусированным взглядом в тетрадь, записываю каждое слово профессора. Боюсь, что, если вдруг перестану, опять начну терзать себя ненужными вопросами.
Зачем он здесь появился? И почему именно сейчас?
В такие совпадения я не верю, и оттого на душе становится еще тягостнее.
– Не конспект, а мемуары, – недовольно хмурится Инга, сдувая отросшую челку со лба. – Фиксируй только главную его мысль, иначе как нам потом к семинару готовиться?
Скосив глаза, замечаю, что в ее тетради кроме темы и таблицы с классификацией ничего нет. Видимо, потому, что она занята куда более интересным занятием. Второй час кряду излишне внимательно разглядывает опоздавшего, по обыкновению устроившего из своего появления целое шоу.
Что до меня… Чувствую я себя ужасно. Словно беспомощная рыба, выброшенная штормом на берег. Мне не хватает кислорода, моим легким совсем нечем дышать. Оттого и взбесившееся сердце никак не уймется. Колотится как ненормальное.
– Продолжим после небольшой паузы, – сообщает Борис Алексеевич, складывая свои вещи в кожаный портфель. – Я очень надеюсь на ваше благоразумие. Абрамов, а вас через десять минут жду в деканате.
Ян кивает, и преподаватель покидает аудиторию.
– Так, новенький, пока у нас есть время…
Сивашова слоном спускается по лестнице, хотя в ней от силы килограммов пятьдесят.
– Мне нужно, чтобы ты заполнил вот эту анкету, вот эту форму и вот эту карточку, – тоном полицейского заявляет Таня, раскладывая перед ним кучу бумажек. – И дай мне свой студенческий, я запишу номер.
– Это все? – хмыкнув, осведомляется он.
Явно не собирается ничего заполнять. Сидит себе по-прежнему в расслабленной позе.
– Номер телефона еще понадобится и домашний адрес, – невозмутимо продолжает она, поправляя на носу очки.
– Танечка, подкат – уровень бог, – не может удержаться от колкого комментария Инга.
Сивашова смущается и стремительно заливается краской, когда понимает, что конкретно та имеет в виду.
По кабинету прокатывается волна смешков.
– Я староста! Мне… не для личных целей! – зачем-то оправдывается она, и становится только хуже.
– Не для личных… Какая жалость, – насмешливо цедит Ян.
– Я… ты… Вообще-то…
Сивашова активно жестикулирует и начинает заикаться, что для для нее совсем нехарактерно.
– Шиза, ну-ка сделай одолжение, исчезни со своей макулатурой. – Яковлев отодвигает в край растерявшуюся девчонку, а сам вплотную подходит к столу. – Ну давай, что ли, знакомиться, одногруппник.
– Я не в настроении, – отзывается тот.
Иногда он бывает просто невыносим!
– Напрасно… Друзья в новом месте всегда нужны. Меня, кстати, Антон зовут. – парень протягивает Яну руку. – Только давай без этих твоих приемчиков.
Сам пошутил, сам посмеялся. А время, между прочим, идет. Но ничего не происходит.
– Если мне понадобится прихвостень, я сообщу тебе, Антон, – небрежно бросает Ян, проигнорировав обращенную к нему ладонь.
И если он, унижая, остается абсолютно невозмутимым, то на Яковлева, честно говоря, страшно смотреть. Кровь в одно мгновение сходит с его лица. Он сперва бледнеет, а затем покрывается пятнами, в последний момент спешно убирая руку в карман.
– Борзый, значит?
А это уже Хармац.
– Я бы назвал это «свободный от навязанных шаблонов».
– И чересчур самоуверенный, тебе так не кажется? – прищуривается Саша, тяжелым взглядом прожигая дыру в его затылке. – Какого черта ты приперся к нам в середине октября? Что за приоритет?
– Ты, наверное, хотел употребить слово привилегия? – поправляет его Ян.
– По тонкому льду ходишь, умник. Можно поскользнуться, имей в виду, – предупреждающе бросает он ему в спину.
– Ой, все! Прекращаем эти тестостероновые войны! – Вершинина поднимается со своего места и кокетливо расправляет на себе короткую кожаную юбку. – Идем, новенький, тебе пора в деканат. Так и быть, готова стать твоей картой на сегодня… Не то заблудишься.