— Ну что, рыжий, — тихо сказала я, — начнём всё заново. Где-нибудь, где про Чёрную Деву слышали только в страшных сказках.
Уголёк зевнул, вонзив когти в моё колено через ткань плаща.
— Главное, — протянул он, — чтобы кормили лучше, чем в этой дыре.
Глава 5
Старик высадил нас на развилке. Где пыльные дороги расходились в три стороны, как морщины на его лице.
Север — к угрюмым рудникам. Восток — ловить морской бриз. Юг — к торговому сердцу этих земель — Вельху.
Он ткнул кнутовищем в сторону юга и прохрипел:
— Два дня пешком, если ноги не отвалятся. И если бандиты по пути не встретят. Тогда — всё, пиши пропало.
Телега укатила, оставив нас в густом облаке пыли. Я прочихалась, вытерла слезящиеся глаза.
— Два дня, — эхом отозвалась я. — Ну, пошли.
Уголёк восседал на придорожном камне с видом опального принца, которому только что сообщили, что карета отменяется. Он демонстративно вылизывал лапу — всем видом показывая, что пешие прогулки по грязи ниже его достоинства.
— Даже не смотри. Я тебя не понесу, — отрезала я. — У тебя энергии в избытке. Вспомни, как ты по моей голове скакал в три ночи. Это был марафон. А это — лёгкая разминка.
— Это было другое, — буркнул кот, спрыгивая на землю. — Ночная охота на мышей — благородное дело. А это — добровольное страдание.
— Чувствую разницу. Там ты мешал спать мне. Здесь — себе. Всё, идём.
Он лениво "поплыл" вперёд, задрав хвост трубой. Дорога тянулась бесконечной лентой через выжженные поля, сменяющиеся редким, ломким лесом. Солнце жарило макушку. Сапоги натирали пятки.
К обеду мы вышли к ручью. Вода ледяная, прозрачная — от неё сводит зубы, но голова проясняется мгновенно.
Я смыла дорожную пыль, которая скрипела на зубах, наполнила флягу, разделила остатки хлеба. Угольку досталась краюха поменьше, но он уплетал её с таким видом, будто это было жаркое из мышиного паштета.
— Эй!
Голос с дороги. Я вздрогнула, рука дёрнулась к карману с рецептами.
На тропинке стояла девушка. Лет восемнадцати, худенькая. Одежда — обноски на честном слове и верёвке. На лице свежая ссадина.
Но она смотрела не на меня. Она смотрела на хлеб.
— Эй, не жадничай… Отломи краюху, пожалуйста.
Я молча протянула половину своей доли.
Девушка вцепилась зубами, заглатывая почти не жуя. Когда она доела, вытерла рот и уселась ко мне на валун с нагловатой лёгкостью.
— Ты одна путешествуешь?
Я кивнула на рыжую тушу у ног.
— С ним.
— Странная ты, — бросила незнакомка беззлобно, почти одобрительно. — Меня Астрид звать, а тебя?
— Хайди.
— Куда путь держишь?
— В Вельх. Работу искать и крышу над головой.
Астрид оглядела меня с горькой успемшкой на глазах.
— Работу, — повторила она. — Ну-ну. Удачи в городе богатеньких.
Но вместо того, чтобы пойти своей дорогой, она пошла рядом со мной.
До вечера болтала без умолку. Сирота, скитается, ворует, когда прижмёт. Говорила с лихим задором. Но я чувствовала, как её взгляд ощупывает мой карман — там топорщился кошелёк. Пальцы Астрид то и дело дёргались в ту сторону, когда она думала, что я отвлеклась.
— Твоя новая подруга — карманница со стажем, — подметил Уголёк, когда она отбежала в кусты.
— Я знаю.
— И ты позволяешь ей идти с нами?
— Лучше карманница перед глазами, чем бандиты в кустах...
Когда стемнело, мы устроились под деревом. Астрид уселась напротив, не сводя с меня удивлённого взгляда. Уголёк, сыто урча, свернулся у меня в ногах.
— Первый раз вижу, чтобы кот так к человеку лип, — заметила Астрид, прищурившись. — И не убегает ведь. Он что, ручной?
— Сама в шоке, — я прикрыла зевок. — Ещё и разговаривает. Просто при незнакомках стесняется.
Астрид хмыкнула и откинулась назад. Я уснула практически мгновенно.
* * *
Разбудил меня пронзительный визг.
Я подскочила, хватая воздух. Костёр догорел, вокруг — предрассветный серый сумрак. Астрид, скорчившись, стояла надо мной и пыталась вырвать руку из пасти Уголька.
Кот вцепился мёртво, рыча так, будто перед ним был демон.
— Убери своего зверя! — прошипела она.
Я быстро проверила карман — пусто. Мои вещи валялись на траве, выроненные во время схватки.
— Отпусти её, Уголёк.
Кот нехотя разжал челюсти, отскочил, но продолжал выгибать спину. Астрид попятилась, зажимая окровавленную руку. В её глазах страх смешался с обидой — будто это она меня поймала на воровстве.
— Я не хотела...
Я молча вытащила кошелёк из её пальцев. Движения были ленивые. Я даже сама удивилась своему спокойствию.
— Ты как? — я кивнула на рану.
— Нормально, — буркнула она, пряча руку.
Я вздохнула, намочила в ручье лоскут ткани и протянула ей.
— Перевяжи. Кот у меня привит, но мало ли.
Астрид недоверчиво взяла тряпицу. Уголёк вернулся ко мне на колени — уставился на неё жёлтыми глазами. Вся его морда говорила: «Я слежу за тобой. Один неверный шаг — узнаешь, сколько зубов у меня во рту».
— Знаешь, — сказала я, глядя в гаснущие угли. — Могла бы просто попросить.
— Попросить? — Астрид горько усмехнулась. — Просят те, у кого есть надежда. А у меня её отродясь не было.
Она встала, собираясь уходить.
— Ладно. Я пойду. Ты... это... не злись на кота. Он молодец. Хороший охранник. Жаль, у меня такого никогда не будет.
Она уже сделала шаг в темноту леса, когда я её окликнула.
— Астрид!
Она замерла, но не обернулась.
— Дорога у нас всё ещё одна. Можешь идти с нами. Но если ещё раз сунешь руку не туда — я за кота не ручаюсь. У него, знаешь ли, аппетиты растут.
Она обернулась и долго смотрела на меня, как на сумасшедшую, которая только что подобрала на дороге ядовитую змею и сунула её за пазуху.
— Ты странная, Хайди, — тихо произнесла она.
— Для меня, пожалуй, это не новость.
Я уселась возле костра, подтянула колени к подбородку. И долго молча смотрела на угли.
— А что значит «привит»? — спросила вдруг Астрид. — Порода какая-то дорогая?
— Можно и так сказать. Аборигенная порода. Очень редкий экземпляр.
— Ого... Дорогой, наверное?
— Мне достался бесплатно...
Глава 6
Вельх встретил нас запахами.
Я замерла у главных ворот, прикрыв глаза.
Печёный хлеб. Жареное мясо, от которого желудок сжался до размера ореха. И наваристый, тягучий запах какого-то варева — он висел над городом плотным облаком.
— Если ты сейчас пустишь слюну на сапоги, я сделаю вид, что я не с тобой, — предупредил кот.
— У меня монет на три корки и твою благодарность, — пробормотала я. — А пахнет так, будто каждый второй здесь — кондитер.
— Тут недалеко таверна, — Астрид кивнула в сторону узкой улочки. — Дешёвая.
* * *
Таверна оказалась на удивление приличной. Хозяйка, с суровым лицом, без лишних слов поставила перед нами две миски с дымящейся похлёбкой.
Я молча пододвинула половину своей порции Астрид. Та накинулась на еду так, будто это был последний ужин перед казнью. Благодарности не последовало — только яростный стук ложки.
Уголёк восседал на лавке с видом оскорблённого аристократа. Он даже не взглянул на брошенный кусок хлеба. Только уставился на меня своими жёлтыми глазищами.
— Не нравится мне она, — раздалось тихое ворчание. — И ты слишком добрая, Хайди. Этот мир сожрёт тебя и не поперхнётся.
— А у тебя есть другой план? — шепнула я. — План «станем злыми и никого не кормим»?
— Отличный план. Утверждаю.
— С кем это ты?
Астрид подняла голову, вытирая рот рукавом.
— С котом, — буркнула я. — Жалуется, что хлеб чёрствый. Мяса требует.
— Кошкам вообще хлеб нельзя, — авторитетно заявила Астрид и снова уткнулась в миску.
Уголёк метнул на меня взгляд, полный немого торжества: «Видишь? Она меня не слышит».
Внутри всё перевернулось. Мысли о прошлой жизни нахлынули холодной волной.
Моё тело в той далёкой квартире… Найдёт ли его кто-нибудь? Или я просто в беспамятстве, и этот мир — плод умирающего сознания?
Я сжала ложку сильнее…
Нет. Слишком больно. Слишком реально для сна.
Мы вышли на улицу, когда солнце уже миновало зенит.
— Сколько сейчас, интересно, времени... — пробормотала я, щурясь на небо.
Астрид остановилась, хитро щурясь на свет, и сложила пальцы каким-то хитрым способом, выставив их к небу.
— Ты чего?
— Сама же про время спросила. По солнцу — полдень.
Я попыталась повторить её жест, но увидела только дрожащие пальцы и размытое пятно света, от которого немедленно заслезились глаза.
Мимо нас прошла дама с собачкой на руках, брезгливо морща носик.
— В этом городе котов не жалуют, — подметила Астрид.
Дама прижала свою псинку так, будто мой кот собирался наброситься.
— После чумы поговаривают, что коты заразу разносят. Но великий маг спас всех. Он вылил эликсир в колодцы и все выздоровели. Так что, с тех пор кошек и травят.
— У собак тоже есть блохи…
— Коты — опаснее. Так люди говорят. А с людьми не спорят, особенно если хочешь выжить.
Я крепче прижала Уголька.
Этот «великий маг», эликсир в воде… Звучало как сказка. Но для этих людей это было реальностью. И эта реальность могла стоить моему коту жизни.
— Работы для женщин тут мало, — продолжала Астрид. — Можно в прачки, в швеи… ну или ногами торговать.
— Ногами не буду, — отрезала я, прижимая кота к себе. Тот возмущённо пискнул.
— А зря. С твоим лицом ты могла бы…
— Я сказала — нет.
Первая попытка стать швеёй закончилась позорным провалом. Хозяйка мастерской — сухая дама с губами в ниточку — взглянула на мои кривые стежки и выставила меня вон со скоростью, делавшей честь её реакции.
Следующая лавка, где требовалась кружевница, захлопнула дверь перед моим носом ещё быстрее. К тому моменту, как солнце начало клониться к закату, моя самооценка валялась где-то в придорожной пыли.
— Гордость — роскошь для сытых, — наставительно произнесла Астрид.
— Я и есть гордость. Временно голодная.
Астрид вдруг оживилась, выудив из мусорной кучи обрывок газеты. Долго водила пальцем по строчкам, шевеля губами, а потом сунула листок мне:
— На, читай.
Я пробежала глазами колонки — новости о ценах на зерно, королевский указ о дорожной пошлине, какая-то сплетня о придворной даме... Ага! В самом низу — то, что нужно. Знакомые угловатые символы, от которых веяло надеждой:
— Требуется продавец в лавку пряностей. Травяная улица, 13. Обращаться в любое время.
С моими знаниями и рецептами Чёрной Девы это был шанс. Не просто работа — прикрытие.
Астрид вдруг бросила взгляд через плечо. Её лицо стало пустым и настороженным, будто она что-то заметила в толпе.
— Подожди...
Но она уже развернулась и исчезла в толпе. Даже не оглянулась. Будто не мы только что делили одну миску и один костёр.
— Поела и сбежала, — проворчал Уголёк, усаживаясь у ног. — А я говорил.
Я закусила губу до боли. В груди кольнуло — туда, где у нормальных людей живёт доверие. У меня теперь, кажется, только пустота.
— Ладно, — сказала я, встряхивая головой. — Сами справимся.
— Сначала найди эту лавку, — посоветовал кот. — У меня лапы болят.
— Ты просидел половину пути у меня на руках.
— Вот именно. У меня лапы болят от того, как ты меня трясла.
* * *
Травяная улица оказалась тихим местом вдали от рыночной суеты. Дома из серого камня, из окон пахло не помоями — мятой и розмарином. Номер тринадцать нашёлся в самом тупике, где мостовая кончалась у старой липы. Над зелёной дверью висела вывеска: «Пряности и выпечка». Ниже — приписка: «Требуется помощница».
Я постучала. Тишина.
— Может, никого нет? — шепнул Уголёк.
— Тогда почему дверь приоткрыта?
Я толкнула створку. Та поддалась с тихим вздохом. Полумрак, запах сушёной мяты, гвоздики и чего-то острого. За прилавком — ещё одна дверь, приоткрытая.
— Здравствуйте? — крикнула я, переступая порог. — Я по объявлению…
Из глубины лавки донёсся шорох, а затем — звон разбитого стекла.
Уголёк мгновенно выгнул спину, шерсть встала дыбом.
В этом уютном месте что-то было очень, очень не так.
Глава 7
Внутри сплошной полумрак и тишина. Несмотря на отсутствие хозяина — запах выпечки витал в воздухе.
— Есть кто? — голос прозвучал писком.
А в ответ — тишина.
Я сделала шаг вперёд, выставив руку — нащупала стену. Камень оказался на удивление тёплым и живым. Будто сам дом дышал.
Пальцы задели свечу в кованом подсвечнике — и стоило мне коснуться фитиля, как он вспыхнул сам. Золотистый свет лизнул потолок.
Я отдёрнула руку.
— Что за…
Комната раскрылась.
Белая скатерть, резные стулья, полки с горшочками — ни пылинки, ни паутинки.
Я обошла горячую печь, на которой стояли сковородки. Будто кто-то готовил здесь совсем недавно.
Уголёк проскользнул мимо меня, обнюхал углы и вольяжно запрыгнул на подоконник.
— Кажется, что здесь никого нет. Совсем никого. И это мне не нравится.
— Может, хозяин просто отлучился ненадолго, чего нагоняешь-то сразу?..
Но слова прозвучали неубедительно даже для меня самой.
На столе лежал лист бумаги. Серебряная монета прижимала угол. Свет свечи скользнул по металлу — монета словно мне подмигнула: «Ну же, возьми меня».
Почерк на листе был просто идеальным. Ни единой помарки даже.
«Здравствуйте. Вы, верно, пришли по объявлению. Я не могу встретить вас лично, но дом открыт для того, кто готов трудиться. На полках — все необходимые приправы и заготовки. Рецепты — в ящике стола. Пекутся сладости в печи, утром и иногда днём — на ваше усмотрение. Первая выпечка — к открытию рынка. Ваше жалование — вперёд. Если решите, что работа не для вас — оставьте ключ под половицей у входа. С уважением, хозяин»
Я перечитала дважды. По спине пробежал пугающий холодок.
Жалование вперёд. Дом открыт. Бесплатный сыр, только в мышеловке.
— Слишком удачно, — прошептала я, вертя монету.
— Зато тепло и пахнет не навозом, — кот зевнул, сверкнув клыками. — Или ты хочешь обратно в клоповник, где твой огнеплюй до сих пор вынюхивает твой след?
Я открыла ящик стола.
Там лежал тяжёлый железный ключ и тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Имбирные лепёшки, медовые соты, коричные завитки... Каждое слово было пропитано любовью к делу. Кто-то очень хотел, чтобы в этом доме продолжали печь.
В кошельке — последнее серебро. Астрид исчезла, забрав с собой остатки моей веры.
Возвращаться на улицу? Искать «дом свиданий»?
— Ладно, — сказала я Угольку. — Остаёмся. На одну ночь.
В подсобке нашлась небольшая комнатка. А так же: систое одеяло и тёплый пол. Слишком тёплый для дерева этого мира.
Я прикрыла глаза, представив свою уютную студию. Но дряхлый веник в углу вернул меня больно в реальность.
* * *
Утром на столе уже лежала новая записка.
«Продукты в подвале. Подвал за дверью в комнате. Рецепты на столе».
И снова монета. Искушение было слишком велико.
— Всяко лучше, чем работать «ногами», — хмыкнула я, сжимая серебро.
Хотя с тестом я не дружила.
Я выбрала имбирные лепёшки. Мука, масло, мёд… Не такой уж и сложный рецепт. Но только стоило мне подумать о том, как разжечь печь, как внутри неё само вспыхнуло пламя.
— Какого…
Огонь взметнулся, лизнул чугун. Я отшатнулась так резко, что ударилась спиной о стену.
Я застыла, не дыша.
Дров никто не клал. Огниво лежало далеко в ящике. Печь зажглась сама.
— Этого не может быть, — выдохнула я одними губами.
В висках пульсировало. Жар становился невыносимым. Я медленно, очень медленно сползла по стене на пол. Колени подогнулись и я обхватила их руками, пытаясь унять дрожь.
— Магия, Хайди, — лениво отозвался Уголёк с подоконника. — Или продвинутые технологии. Не отказывайся от печки, которая работает бесплатно, да и ещё сама.
Я глубоко вздохнула. Потом ещё раз.
Руки перестали трястись.
Нужно абстрагироваться и отвлечься... Работа. Работа лечит.
Я принялась замешивать тесто. Сначала оно липло, рассыпалось, но на третьей попытке под ладонями лёг гладкий тёплый ком. Вырезала кружочки, отправила в печь. Пряники пропеклись практически мгновенно.
Я отломила кусочек и зажмурилась. Никогда в жизни не пробовала ничего вкуснее.
«Видимо, Чёрная Дева была не только алхимиком, но и отличной кухаркой»
Следом пошли вишнёвые корзиночки. Пока они румянились, наполняя лавку запахом лета, я вышла на улицу.
Вывеска выглядела солидно, хоть краска и облупилась. Уголёк сидел на пороге, сосредоточенно умываясь.
— Где ты был? — спросила я.
— Охотился, — он дёрнул ухом. — Здесь очень жирные мыши. И очень доверчивые. Давно не видели кота. Расслабились.
— Не боишься какую-нибудь заразу подцепить?
— Не больше, чем ты — стать великим пекарем. — Кот зевнул. — Кстати, раз здесь местные котов не любят. Я теперь буду твоим тайным агентом. Буду делать вид, что я просто жирный голубь.
— Голубей не бывает с такими большими ушами.
— Вот видишь, как хорошо я маскируюсь.
Я уже доставала из печи корзиночки, как звякнул колокольчик.
На пороге замерла женщина лет сорока. Дорогое, но довольно поношенное платье, кружева с пятнами. Её оценивающий взгляд скользнул по витрине, по моему лицу, по грязному фартуку.
— Вы новенькая?
В её голосе не было любопытства. Только требование: отчитайся.
— Хозяйка временно отсутствует. Чем могу помочь?
Она усмехнулась — криво и недобро.
— Посмотрим, чем вы можете помочь. Мне пару пряников. И вон ту корзиночку. Только, чур, не пересоленную, как в прошлый раз у старой.
Её пальцы, унизанные кольцами, нервно забарабанили по прилавку. Она ждала, что я ошибусь.
Цены. Я понятия не имела о ценах. Вообще никакого. Назову любую цифру — она либо рассмеётся, либо вызовет стражу.
— Надеюсь, цены прежние? — в голосе женщины скользнула стальная нотка. — А то на Торговой совсем обнаглели.
— Разумеется, — кивнула я. Кровь гудела в висках — громко, мешая думать. — Старые цены.
Она выложила на прилавок две серебряные монеты.
Две! За горсть печенья?
Я заставила себя не смотреть на них, спокойно завернула пряники.
— Вы бы не могли завтра приготовить то ваше фирменное печенье с корицей? — спросила она, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, почти человеческое. — Я зайду с утра.
— Конечно, — выпалила я, надеясь, что рецепт найдётся в тетради.
Она ушла. Дверь закрылась.
Я выдохнула — и только тогда заметила, что всё это время не дышала. Дрожащими руками пересчитала монеты.
— Два серебра. Мы богаты?
— Мы наняты, Уголёк. Это деньги хозяина. Или ты думаешь, письма и печки, которые работают сами, бывают бесплатными?
Я высыпала монеты в баночку — это будет моя касса. Свои личные деньги спрятала в другой карман, отдельно.
Глава 8
Покупатели пошли чередой. Не то чтобы у дверей выстроилась давка, но колокольчик стабильно звякал каждые полчаса. Кто за парой имбирных лепёшек, кто за вишнёвыми корзинками.
Одна дородная дама с видом генеральши взяла сразу пять штук, обронив, что к вечеру ждёт гостей к чаю.
— У вас, милочка, талант, — заявила она, принюхиваясь к корзиночкам. — Прямо как у старой хозяйки. Даже лучше. Она, знаете ли, иногда пересаливала.
* * *
К закату витрина опустела полностью. Ни крошки, ни забытого изюма.
— Ну что ж, — выдохнула я, обессилено опускаясь на стул. — Первый день за нами.
— Ты вела себя достойно, — одобрил Уголёк. — Ни разу не уронила пряник и не назвала покупательницу «мадам». Прогресс.
— Я вообще-то два раза чуть не назвала. Вовремя прикусила язык.
Я вытащила из ящика тетрадь.
Рецептов здесь была целая гора. Ореховые, медовые, слоёные, песочные и даже экзотические. Один такой назывался «Дыхание дракона». Только от одного названия по спине пробежал холодок.
— Завтра нужно разнообразить ассортимент, — прикинула я вслух. — Постоянным клиентам быстро надоест одно и то же.
Вставать придётся затемно. Чтобы успеть к открытию рынка, нужна фора в пару часов. А я, человек, который в прошлой жизни считал подвигом подняться к девяти…
— Как бы разбудить себя вовремя? — пробормотала я, глядя на Уголька. — Ни петуха, ни колокола…
И тут сверху раздался механический скрежет. Я задрала голову. На стене висели массивные деревянные часы с резным циферблатом — днём я их не заметила. Стрелки замерли на пяти. Маленькая дверца над цифрой «двенадцать» распахнулась, и оттуда вылетела деревянная птица.
— КУ-КУ! КУ-КУ!
Я подскочила так, что стул жалобно скрипнул и едва не перевернулся. Баночка с выручкой звякнула, а Уголёк, взлетев на метр от подоконника, зашипел, распушив хвост до размеров ёршика для бутылок.
— Проклятье! — выкрикнула я, хватаясь за сердце.
Кукушка невозмутимо отработала пять раз и скрылась. Я сидела, вцепившись в край стола. Пульс бил в виски — в такт её «ку-ку».
— Часы, — выдохнула я. — С кукушкой. В этом мире есть механические часы с кукушкой.
— Ну, — Уголёк начал медленно приглаживать шерсть, — ты хотела будильник? Получай. Пернатая сволочь. И, кстати, я их не заводил. А ты?
Я замерла. Часы шли сами. Как и печь. Как и свечи.
— Этот дом либо проклят, либо благословлён, — прошептала я.
— Либо и то, и другое одновременно, — философски заметил кот. — Что, кстати, довольно точно описывает и тебя.
Я нервно рассмеялась. Всё ещё теплилась надежда, что это затянувшийся сон. Что сейчас лягу — и проснусь дома, под тёплым одеялом, и кот будет просто котом. С этой мыслью я засыпала каждую ночь. И каждое утро просыпалась здесь. В этом чёртовом средневековье.
— Ладно, — я поднялась, потирая затёкшую шею. — Нужно проверить припасы.
В подвале обнаружился рог изобилия: мёд, орехи, сушёные травы. Но не хватало муки, масла, яиц. И ванили — ни крупицы. А без ванили пекарь не пекарь.
— На всё это уйдёт целое состояние, — вздохнула я, пересчитывая монеты в баночке.
Накинув плащ, отправилась на рынок. Уголёк идти отказался — заявил, что «весь день работал».
— Ты весь день спал на подоконнике!
— Это была глубокая медитация, — не открывая глаз. — Я охранял лавку на тонком плане. Ты не поймёшь.
Я махнула рукой и вышла.
Рынок к вечеру пустел. Мука и масло обошлись в несколько медяков, но за стручок настоящей ванили пришлось отдать целое серебро. В мясном ряду самый дешёвый кусок говядины стоил баснословно. Продавец, заметив, что я беру кости для похлёбки, сделал скидку и подмигнул.
— Мясо здесь дороже пряностей, — прошептала я, отсчитывая монеты.
— Эй, девушка! — окликнула торговка фруктами. — Это вы сегодня в лавке на Травяной были? Какие же у вас лепёшки! Соседка дала попробовать, я чуть язык не проглотила.
«Они пряники лепёшками называют?» — мелькнуло в голове, но я вежливо улыбнулась и кивнула.
Она протянула мне три перезревшие, медово-коричневые груши. Плату брать отказалась наотрез:
— Всё равно до завтра не долежат, а выбросить жалко. Зайду завтра — угостите пряником, вот и сочтёмся.
В лавку я вернулась в сумерках. Уголёк даже не сменил позы. Я съела одну грушу — она была такой сладкой и нежной, что мгновенно растаяла во рту. Приступила к готовке ужина. Чугунок с мясом уютно заскворчал на печи, наполняя комнату дурманящим ароматом.
Мы ели молча, и вкус горячего, жирного бульона казался мне верхом блаженства. Впервые я действительно наелась.
После сытного ужина я сидела, прислонившись спиной к тёплой печи. Как меня накрыло.
Сначала тепло. Потом — тяжёлые ладони на груди. Шершавые, уверенные. Чужое дыхание коснулось шеи. Сухие губы — края уха.
Я вскрикнула и отшатнулась, опрокинув стул. В комнате пусто. Только Уголёк встревоженно смотрел в тёмное окно.
— Чужой?
— Нет... — прошептала я, прижимая руки к груди. Кожа в том месте буквально горела. — Мне... показалось.
«Ни черта не показалось мне. Это было её воспоминание».
— Ты бледная, как сама смерть, — заметил кот. — Может, зараза какая?
— Просто устала, — соврала я, вытирая холодный пот со лба.
Доела вторую грушу, перемыла посуду и расстелила одеяло на полу. Тепло от печи обволакивало, но мысли не давали покоя.
Чьи это были руки? Того желтоглазого? Или принца Фенха?
— Ох, прости, что я это увидела.
Я потрогала свою ладонь. Это было чертовски странно — проживать чужую жизнь, чувствовать чужие прикосновения на своей коже.