— Проживаю чью-то чужую жизнь…
Я закрыла глаза.
«Пожалуйста, пусть утром я проснусь дома…»
Глава 9
Кукушка выстрелила из своих покоев ровно в три.
— КУ-КУ! КУ-КУ!
На этот раз я не подскочила — просто открыла глаза и уставилась в потолок.
Где-то на кройке сознания промелькнула расплата с пернатой.
— Проклятье… — прохрипела я, садясь.
Уголёк недовольно фыркнул, закопавшись глубже в одеяло, но глаз не открыл. Я позавидовала его способности игнорировать реальность.
Я ведь не заводила их. Почему этот пернатый будильник сработал именно в три?
— Может, у хозяина пунктик насчёт дисциплины? — пробормотала я зевая.
Свеча вспыхнула сама, стоило мне подойти к ней. Печь уже вовсю работала, словно кто-то разжёг её час назад и терпеливо ждал моего пробуждения.
— Умная печь, пунктуальная птица, — буркнула я, натягивая платье. — Вот бы ещё кто-нибудь завтрак в постель подавал с кофем. Господи, как же я хочу хотя бы глоточек эспрессо. Маленький. Хотя бы даже самый паршивый.
На столе, как и в прошлый раз, лежало письмо, придавленное новенькой серебряной монетой. Я начала читать вслух:
«Доброе утро. Вчерашние пряники удались на славу. Корзинки с вишней были чуть суховаты — добавьте в тесто ложку масла и не передержите в печи.
Не забудьте, что просили приготовить Вас на заказ. Сделайте побольше и запросите за каждое печенье по 2 серебряника. Рецепт — на второй странице тетради. И да, это ваша зарплата за вчера. Удачного дня. С уважением Хозяин.»
— Что за… — прошептала я, вертя монету. — Пробирается ночью. Дегустирует. И не показывается.
— Ага, — подал голос Уголёк из-под одеяла. — Судя по критике — лично. Пока ты спишь.
«Деньги то я люблю, но в чём проблема прийти днём ко мне и лично поговорить?».
Я открыла тетрадь.
Печенье с корицей решила сделать побольше. Тесто вышло мягким, маслянистым, с густым запахом корицы, от которого кружилась голова. Я раскатала, посыпала, свернула рулетиками, нарезала — и в печь.
Пока пеклись, замесила медовые соты, ореховые палочки. К восходу на столе стояли ряды пряников. Я выложила витрину, пригладила волосы.
Дверь открылась в восемь.
Первой зашла та вчерашняя покупательница, но сегодня у неё было приподнятое настроение.
— Доброго утра! — Она всплеснула руками, увидев витрину. — Ой, а это что? Корица?
— Как вы и просили. Специально по вашему заказу.
— Да вы что! — Она схватила один завиток, отломила, сунула в рот. — Господи… Господи, какая же прелесть. Я три штуки возьму. Нет, четыре. И медовых этих тоже. И вон тех ореховых — два.
Следующей вошла дама в шляпке — из тех, кто смотрит на прилавок как на подчинённого. Дорогое платье, кружева, на пальце кольцо с камнем размером с небольшую сливу. Она оглядела витрину так, будто выбирала себе мужа.
— Это всё вы испекли?
— Да.
— А почему так мало? У вас вчера быстро разобрали, я не успела.
— Сегодня больше, — заверила я. — И завтра будет ещё больше. Обещаю.
Она забрала почти все медовые квадратики. Заплатила, не глядя. На пороге обернулась:
— Вы, я смотрю, новенькая. А лавку чью взяли?
— Мне под присмотр хозяин оставил, — уклончиво ответила я.
— Ну, с такой выпечкой не пропадёте, — она одобрительно кивнула. — Только закупайтесь не в городе. Здесь очень дорого. Вниз по дороге, час пешком, есть поселение. Там и мука дешевле, и масло, и яйца.
— Спасибо, — сказала я. — Обязательно схожу.
День тянулся медленно, но покупатели шли. Не поток, но баночка заполнялась. Кто за одним пряником, кто за тремя. Пришлось поставить ещё пару противней с печеньем и лепёшками — моя чудо-печь справлялась на ура.
За весь день успела подметить, что люди здесь были другие. Не те, что в первом городе. Чистые лица, хорошая обувь, приветливые. Женщины заходили с корзинками, оставляли монеты, иногда болтали.
Из разговоров я узнала, что город Вельх стоит на торговом пути. Здесь живут те, кто имеет дело с королевским двором.
Не знать, что такое королевский двор, было бы подозрительно, поэтому я кивала и поддакивала.
— А замок? — спросила я одну покупательницу, упаковывая ей имбирные лепёшки.
— О, вы не были? — Она округлила глаза. — В двух днях пути, на холме. Сама королева там бывает, когда приезжает. А так — управляющий, стража, вся знать. Оттуда, — она понизила голос, — все указы идут. И налоги.
— И далеко отсюда?
— А вы что, из глуши? — Женщина усмехнулась, но без злобы. — Вельх — ближайший город к замку. Потому у нас и цены такие. Богатые едут, платят не глядя.
К вечеру, когда витрина опустела наполовину, я села на стул и выдохнула. От запахов еды сводило желудок.
— Нужно взять перерыв и купить еды…
Я нарисовала на двери мелом: «ПЕРЕРЫВ». Накинула плащ и с котом на руках отправилась в таверну. За три медяка мне даже положили небольшую котлету. Поделилась с Угольком. Сама не наелась. Денег почти не осталось.
Поплелась домой.
Уже подходя к лавке, заметила фигуру в капюшоне. Когда подошла ближе — увидела, как он поднял голову и принюхался. Ноздри едва заметно дрогнули. Знакомые глаза переливались золотом.
Я могла бы убежать. Могла бы спрятаться. Но ноги сами понесли меня вперёд — потому что если он выследил меня здесь, то найдёт и в любом другом месте.
Я выпрямила спину и прошла в лавку. Мужчина молча зашёл следом. Уголёк встал на дыбы и зашипел так, как никогда раньше.
Сняла плащ и прошла за прилавок.
Горло сжималось от страха, но голос как по мне прозвучал ровно.
— Вам что-то положить?
Мужчина молчал, в упор изучая моё лицо. Зрачки пульсировали, а золото заливало радужку. Взгляд стал невыносимо тяжёлым. Я не могла отвести глаза в пол и даже пошевелиться.
— Ты хочешь сказать, что не узнала меня?
Наваждение схлынуло, когда я сделала резкий шаг назад.
— Я недавно здесь, не всех покупателей помню, — прочистив горло, сказала я.
Он шагнул ко мне. Я нащупала за спиной кочергу.
— Боишься меня, стерва?
Я сильнее сжала металл. Пальцы онемели, но кочерга в руке лучше, чем ничего.
— Мужчина, если вы пришли сюда угрожать — уходите. У меня перерыв закончился на пустые разговоры.
Он остановился.
Золото в глазах потускнело, зрачки сузились. Потом что-то в его лице дрогнуло.
— Ты не Роза…
— Вы тоже не тюльпан, — огрызнулась я, чувствуя, как возвращается дерзость. — Либо покупайте, либо на выход.
Он бросил взгляд на печенье с корицей.
— Мне парочку. С собой.
Я трясущимися руками упаковала заказ. Он выложил на прилавок золотую монету. На пальцах блеснули тяжёлые перстни.
— Не хотел напугать, — произнёс он тише. — Я обознался. Хорошего дня.
Он вышел так же бесшумно, как появился.
Я сползла по стене на пол, прижимая кота. Всё тело дрожало.
— Он нашёл её, — прошептала я. — Нас нашёл…
— Видимо, следил, огнеплюй, — проворчал кот, угрожающие смотря на дверь.
— Он назвал меня Розой. Её звали Розой…
Я с трудом поднялась. Ноги подрагивали. Подошла к столу, взяла монету. На ней был отчеканен герб — дракон с расправленными крыльями.
— А разницу нам?
— Это не наши деньги, Уголёк. Хозяина увижу — спрошу, можно ли забрать разницу.
Остатки я распродала быстро. Последнее забрали мальчишки — громкие, но забавные. Они ввалились в лавку гурьбой, толкаясь и споря, у кого больше медяков.
— Мальчики, — решилась я, — а золотая монета — это сколько серебряных?
Самый старший, вихрастый и веснушчатый, посмотрел на меня как на человека, который только что вылез из пещеры.
— Вы что, из леса вышли?
— Допустим, — не стала спорить я.
— Золотой — это десять серебряных, — заявил он.
— А если на монете дракон?
— Это королевская чеканка, — встрял второй, поменьше, но с умными глазами. — Такие только у знати водятся. Или у тех, кто с ней дела имеет. Простым людям золотых не дают, только если за большую работу или с войны принесут.
Я присвистнула про себя. Десять серебряных. За две печеньки. Мужик с жёлтыми глазами либо полный идиот, либо очень богатый идиот.
— А герб, — добавил веснушчатый, — это королевский дракон. Королева на нём ездит, когда войну ведёт. Или просто для красоты.
— Драконы не существуют, — возразил третий, самый маленький.
— Существуют! В замке говорят, одного видели на севере!
— Врут!
— Не врут!
Я слушала их перепалку и чувствовала, как внутри всё холодеет. Монета с драконом — королевская чеканка. Он птица высокого полёта. А судя по тому, что назвал её стервой... отношения у них были так себе.
— А если такой монетой расплатиться на рынке, — спросила я, — не спросят, откуда взялась?
— Спросят, — охотно кивнул веснушчатый. — У нас каждая золотая на учёте. Если не знатная семья, то сразу дознаватели приходят.
Дознаватели. Отлично. Просто прекрасно. Я сунула мальчишкам по прянику и выпроводила их, пока они не начали задавать лишние вопросы.
— Итак, — сказала я, когда дверь закрылась. — Наш клиент — не просто огнеплюй, а богатый огнеплюй. Связи с короной. И он ищет какую-то Розу, которая, судя по всему, была хозяйкой этого тела.
— И которая, возможно, наварила зелье для принцессы и её за это убили, — добавил Уголёк.
— И которая теперь я, — закончила я мысль. — Спасибо, что напомнил. А то я уже начала забывать.
Кот спрыгнул с подоконника, подошёл к баночке с монетами, заглянул.
— Может, он хотел тебе напомнить монетой, кто ты? Такой тонкий королевский троллинг?
Я закрыла баночку крышкой, убрала в ящик под прилавок. Денег набралось прилично, даже без золотого. Хватит на завтрашнюю закупку. А золотой... с золотым будем разбираться отдельно.
Заперла дверь, задёрнула занавески. Погасила свечу, легла на тёплый пол. Уголёк пристроился под боком, замурчал. На стене тикали часы, отсчитывая время до утра.
"Если он придёт снова, что я скажу? И зачем он вообще приходил? Искать Розу? Или убедиться, что она действительно мертва? И что будет, когда он поймёт, что в теле Розы живу я?"
Глава 10
Кукушка вылетела в три.
Я уже не дёргалась — просто открыла глаза и слушала сухой стрекот механизма, мысленно умоляя пернатую сволочь замолчать. Совести у неё не было.
Уголёк спал, свернувшись калачиком у меня под боком. Я осторожно выскользнула из-под одеяла — разбуженный кот страшнее демона, проверено.
Свеча зажглась сама. Печь уже гудела, выбрасывая ровный жар. Но на привычном месте письма не было.
Вместо него — свёрток, перевязанный бечёвкой, и медный ключ на ленте. Я развязала. Внутри — стопка рецептов и записка:
«Сегодня испеките это. Ключ от тайного подвала — там специи получше и кофе. Золотую монету оставьте себе. Хозяин».
Я перечитала строчку про кофе трижды.
Кофе. Настоящий кофе. В этом мире.
— Если бы ты знал, Уголёк, — прошептала я спящему коту, — ты бы сам побежал.
— Я кот, — донеслось из-под одеяла. — Мне достаточно сливок. Иди пей свои горькие зёрна. Дай поспать.
«Невыносимое создание».
Я сунула ключ в карман и спустилась в подвал.
Обычный погреб кончался у стены — грубый камень, плесень в углах, запах земли и сушёных трав. Я нащупала щель в полу, нажала. Вниз посыпалась труха — мелкая, колючая, — и открылся лаз.
— Тайная комната, — пробормотала я, карабкаясь вниз. — Чего ещё ждать от этого дома?
Подвал оказался небольшим, но уютным. Стеллажи с баночками, на каждой — аккуратная этикетка: корица, ваниль, кардамон, гвоздика, имбирь. В углу — жестяная банка с надписью: «кофе, зерно».
Крышка щёлкнула.
Горький, терпкий аромат ударил в лицо, вышибая слёзы. Я зажмурилась. На секунду — дом, утро, привычная жизнь. Банка тут же оказалась под мышкой.
Варить кофе пришлось на печи, в глиняном кувшинчике. Я насыпала зёрен, залила водой, ждала — и всё это время внутри пульсировало нетерпение.
Когда отпила первый глоток, горечь растеклась по телу, прочищая голову, разгоняя остатки сна. Горячо. Хорошо. Почти как дома.
— Господи, — выдохнула я. — Спасибо.
Кому — хозяину, дому или просто вселенной? Не знаю. И не важно.
К восходу солнца я испекла всё, что велел хозяин.
Новые рецепты оказались сложнее: слоёные язычки с корицей, песочные корзинки с заварным кремом, маленькие булочки с изюмом и цукатами. Крем не загустел с первого раза — пришлось переделывать, и второй блин тоже вышел комом в прямом смысле слова.
Но кофе придавал сил и мотивации, а кукушка, к счастью, больше не высовывалась.
К открытию витрина ломилась. Я выставила ряды — золотистые, румяные, пахнущие на всю улицу, — поправила вывеску и впустила первых покупателей.
Торговля шла бойко. К полудню, когда дверь скрипнула, я подняла голову.
На пороге стояла Астрид.
Умытая, с расчёсанными волосами, но с потерянным взглядом. В руках — пустая корзина.
— Можно? — спросила она тихо.
Я кивнула. Она вошла, оглядела лавку. Я быстро сунула руку в баночку с монетами, вытащила золотой и спрятала в карман. Не то чтобы не доверяла — просто после прошлого раза осторожность не помешает.
— Красиво у тебя, — сказала Астрид, не оборачиваясь. — Уютно.
— Спасибо. — Я поправила фартук. — По делу?
Она повернулась. Глаза на мокром месте.
— Хайди, я… — она запнулась, сглотнула. — Мне негде ночевать. Три дня уже на улице. Я думала, устроюсь куда-нибудь, но никому не нужна такая.
— Астрид…
— Я знаю, что подвела тебя, — перебила она, и голос у неё дрогнул. — Знаю, что нельзя верить таким, как я. Но мне больше не к кому пойти. Совсем.
Она отвернулась, и я увидела, как её плечи затряслись. Астрид плакала. Молча, без звука, только вздрагивала.
— Иди сюда, — сказала я и обняла её.
Она замерла — а потом уткнулась мне в плечо и разрыдалась в голос. Я гладила её по волосам. Сама три дня назад была на её месте. Мне просто повезло с лавкой.
— Слушай, — сказала я, когда она успокоилась. — Я не могу обещать. Хозяина ни разу не видела, он общается записками. Не знаю, разрешит ли он кого-то заселить. Но сегодня оставайся. А там посмотрим.
Астрид подняла голову, вытерла лицо рукавом.
— Правда? — прошептала она.
— Правда.
Астрид снова обняла меня — на этот раз сама, и так сильно, что у меня, кажется, хрустнули рёбра.
— Спасибо, Хайди! Спасибо!
— Ладно, ладно, — я мягко отстранила её, хватая ртом воздух. — Только сначала помоги мне с покупателями. А то я одна не справляюсь.
Астрид тут же преобразилась. Вытерла лицо, поправила волосы, оглядела лавку хозяйским взглядом.
— Ох, какая же у тебя тут безвкусица. Как можно торговать в такой серости? Посетителям нужен уют. Занавески хотя бы повесить яркие, цветы на окна поставить. А вон там, — она кивнула на пол, где я спала, — это вообще не дело. Тебе нужна нормальная кровать, а не одеяло на полу, как у нищенки.
— А я и есть нищенка, если ты забыла.
— Забудь. Теперь ты — хозяйка лучшей пекарни Вельха.
Я только вздохнула. К её характеру ещё привыкать и привыкать. Но спорить не стала — в конце концов, занавески и правда не помешали бы.
— Потом обсудим, — сказала я. — Сейчас покупатели пойдут.
И они пошли. Сразу несколько женщин заглянули на запах корицы, и я не успевала ни заворачивать, ни считать монеты. Астрид встала за прилавок и включилась так, будто всю жизнь только этим и занималась. Она улыбалась, сыпала комплиментами, рассказывала, какая выпечка свежая, а какая сегодня «особенная, только для избранных». Одна дама ушла с тремя корзиночками вместо двух, другая прихватила лишнюю булочку «для внучки».
— Вы бы ещё медовых взяли, — щебетала Астрид, упаковывая заказ. — У нас мёд с собственной пасеки, хозяин сам собирает.
Я покосилась на неё. Никакой пасеки у нас не было. Но женщина радостно добавила к покупке горку медовых сот.
— Собственная пасека? — шепнула я, когда покупательница вышла.
— Мелочи, — отмахнулась Астрид. — Это же лучше, чем «мёд из подвала от невидимого хозяина, который, возможно, призрак»?
К середине дня витрина почти опустела. Я пересчитала выручку — вдвое больше, чем вчера. Астрид настолько профессионально убалтывала людей, что они платили больше и оставляли чаевые на новые занавески. Она сидела на стуле, уставшая, но довольная.
— Ты молодец, — сказала я честно. — Без тебя я бы столько не продала.
— Это всё твоя выпечка, — отмахнулась она. — Я только языком молола.
— У тебя это хорошо получается.
Астрид хмыкнула, но глаза отвела. А потом после небольшой паузы сказала — уже другим, деловым тоном:
— Слушай, я тут подумала. Если ты будешь печь больше, можно продавать не только здесь. Я могла бы ходить с корзиной по городу, по дворам. Там, где люди не доходят до лавки. Многие купят с рук, особенно если дать попробовать.
Я нахмурилась.
— И как ты себе это представляешь? Я отдаю тебе продукты, ты их продаёшь, а потом…
— Делим, — быстро сказала Астрид. — Половину тебе, половину мне. Или две трети тебе, если так спокойнее.
— Нет. Это выпечка хозяина. Я лишь пеку и продаю. Я не могу раздавать чужое.
— Тогда я могу продавать по ценам выше, чем в пекарне, а разницу делить. Пекарня своё получит, а мы — своё.
Идея была здравая. Очень даже здравая. Но внутри всё сопротивлялось — тот самый внутренний голос, который после предательства Астрид стал громче будильника.
— Я подумаю, — сказала я наконец.
— Конечно, — кивнула Астрид, и по её лицу я поняла, что она всё поняла. — Думай сколько нужно. Если ты не против, я сегодня остатки распродам?
Она встала, оглядела витрину — на оставшиеся пряники смотрела как полководец на поле боя.
— Всё равно до вечера зачерствеют. Я попробую пройтись по Западной улице, там дома побогаче.
Я помедлила, но кивнула. Астрид быстро собрала оставшиеся пряники в корзину, перевязала тряпицей.
— До вечера, — сказала она и выскользнула за дверь.
Я постояла, глядя ей вслед, потом вздохнула и начала закрывать лавку. Уголёк всё ещё спал на стуле, разметавшись, как тряпка. Я сунула под плащ кошель с деньгами, прихватила список продуктов и три пустые сумки. Кот даже ухом не повёл — после сытного ужина он спал весь день без задних лап.
Дорога в поселение, о котором говорила покупательница, заняла даже меньше часа. Я шла по пыльному тракту, прижимаясь к обочине, когда мимо проносились телеги. Солнце пекло нещадно, но я упрямо двигалась вперёд, вспоминая приметы: свернуть у старого дуба, потом мимо мельницы, а там уже и рынок видно.
Где-то на середине пути мне показалось, что за мной следят. Шаги сзади, шорох гравия. Я обернулась — дорога была пуста. Только ветер лениво гонял пыль.
— Это всё просто нервы, — сказала я себе и пошла дальше. — Нервы и три ночи с грёбаной кукушкой.
Рынок в поселении оказался небольшим, но заманчиво дешёвым. Я набила сумки мукой, яйцами и зеленью так, что лямки едва не лопались. Пытаясь перехватить тяжёлую сумку, я почувствовала необычайную лёгкость.
Я дёрнулась, подняла голову — и замерла.
Передо мной стоял он.
В простой рубахе, без капюшона, жёлтые глаза щурились на солнце с выражением сдержанного любопытства.
Тот мужик из дома, он держал мои сумки, набитые мукой, как пушинки — кажется, для него они ничего не весили.
— Вы ч-что делаете? — выдохнула я.
— Помогаю вам, — спокойно ответил он. — Вчера я вёл себя отвратительно. Хочу загладить свою вину.
«Помочь? Нет. Ни за что. После того как он назвал меня стервой? После того, как я проснулась с ним в одной постели? Спасибо, не надо. Но сумки тяжёлые, а до лавки далеко…»
«И он уже взял их сам. И идёт. И чёрт с ним. Просто иду следом. Слишком близко. Надо отстать. Но ноги не слушаются…».
Я заглянула в список и прикинула, что с такой помощью можно взять и ещё пару мешков про запас. Мы нашли торговца, и я купила несколько килограммов.
Мы прошли ещё несколько рядов. Я покосилась на него — он шёл за мной покорно, как молчаливый охранник, ни разу не попытавшись заговорить. Я то и дело оглядывалась, проверяя, не сбежал ли он с моими продуктами, но нет — шагал рядышком, а на лице застыло выражение человека, который решил, что таскать сумки для незнакомой девушки — это достойное и горделивое занятие.
Я остановилась у мясного прилавка. Торговец — красномордый, с руками в крови — лениво перебирал куски.
— Почём курица? — спросила я, выуживая из кошелька свои крохи.
— Для вас, дама, десять медяков, — оскалился он, подмигнув с намёком. — И поцелуй в придачу.
Я пересчитала монеты. Ровно десять. На говядину уже не хватало. А поцелуй за курицу? Ну… в другом мире, с другим телом… Не так уж и дорого, в принципе…
— Хорошо, — сказала я, протягивая деньги.
Но не успела — чья-то рука с серебряными монетами легла на прилавок рядом с моими медяками.
— Нам говядину, — сухо сказал мой носильщик. — И одну тушку курицы.
Торговец выпучил глаза, быстро смел серебро, засуетился, заворачивая мясо с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Возможно, так и было — я бы на его месте тоже не стала спорить с человеком, у которого глаза горят золотом.
Я скрестила руки.
— Спасибо, конечно, но у меня нет денег вам отдать.
Он взял свёртки, сунул их в сумку. Движения уверенные, как будто он всю жизнь занимался упаковкой мяса.
— А я просил отдавать?
— Тогда зачем? — я прищурилась. — Зачем вам это?
Он помолчал, глядя куда-то в сторону, и я заметила, как на скулах заходили желваки.
— Что-то нужно ещё купить?
«Вопросом на вопрос значит…».
— Нет. Идём-те. Вам ещё продукты тащить. Да и вечереет уже.
Дорога обратно прошла в молчании. Солнце клонилось к закату, тени вытягивались, и где-то вдалеке залаяла собака. Я шагала впереди, спиной чувствуя его присутствие — тяжёлое, но странно успокаивающее.
— Мы так и не представились друг другу, — сказала я, когда впереди показались крыши Вельха. — Я Хайди.
Я протянула ему руку для рукопожатия — как привыкла в своём мире: коллегам, партнёрам, случайным знакомым. Он остановился и посмотрел на мою ладонь так, словно она была чем-то вымазана.
— Кайдан.
Все сумки он одним движением переместил в одну руку, а мою взял свободной — и поцеловал. Губы сухие, горячие, чуть задержались дольше, чем нужно…
— Приятно познакомиться… — почти прошептала я, чувствуя, как щёки начинают гореть.
Так гореть, что, кажется, рядом с моим лицом можно было печь пряники.
— Взаимно, — отозвался он, и в жёлтых глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на усмешку.
* * *
Мы дошли до лавки. Он поставил сумки у порога, развернулся.
— Спасибо, — сказала я в спину.
— Не за что.
Я занесла продукты внутрь, заперла дверь на засов. Уголёк всё ещё спал. Астрид до сих пор не вернулась. Я опустилась на стул, вытащила золотой из кармана и долго смотрела на него, вертя в пальцах.
— Дракон, корона, чья-то нелепая щедрость. И этот мужчина, который носит мои сумки и платит за мою говядину. Как-то всё странно и запутанно.
— Странный у тебя ухажёр, — раздалось с полу.
Я подскочила. Уголёк сидел и смотрел на меня с высоты своего кошачьего превосходства — выспавшийся, гладкий и, судя по выражению морды, готовый давать непрошеные советы.
— Он не ухажёр…
— Конечно, — кот зевнул. — Просто носит твои сумки и покупает тебе мясо. Так все делают. Я вон вчера видел, как соседский пёс носил сумки своей хозяйке. Тоже, наверное, просто знакомый.
— Сравнил тоже…
— А что, есть разница?
Я закатила глаза, но промолчала. Спорить с котом, который считает, что все мужики делятся на «кормящих» и «бесполезных», было выше моих сил.
Астрид вернулась, когда уже стемнело. Влетела запыхавшаяся, с пустой корзиной, и высыпала на прилавок горку монет.
— Всё продала! — выдохнула она. — Даже крошек не осталось. На Западной улице одна дама чуть не подралась с соседкой за последнюю булочку.
Я пересчитала выручку. Астрид принесла почти столько же, сколько я заработала за первую половину дня.
— Твоя доля, — я протянула ей треть.
Она покачала головой.
— Я же сказала — всё твоё. Оставь. Мне и переночевать хватит.
Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на руки, которыми она торгует мои пряники и при этом не берёт лишнего.
— Астрид, — сказала я. — Оставайся. И завтра тоже. А там посмотрим.
Она моргнула, и я снова увидела, как её глаза наполняются слезами.
— Не вздумай только реветь, — сказала я строго. — Лучше помоги ужин приготовить.
Она рассмеялась, вытирая глаза, и кинулась к печи.