Лагерь «Солнышко»

И тут я проснулся не от звука. Я проснулся от запаха.

Резкий, тошнотворный, бьющий в самое нутро запах мокрой шерсти, гнилой земли и свежей, медной крови ударил в нос, заставив меня поперхнуться. Я резко открыл глаза. В депо было темно, лишь бледный, болезненно-белый лунный свет пробивался сквозь дыру в крыше, освещая пыльный пол.

Я увидел оборотня.

В проеме ворот, загораживая собой единственный выход, стоял Давид. Нет, не Давид. Оборотень. Он был в своей звериной форме с самого начала этой сцены, и от этого зрелища мой разум отказывался работать, погружаясь в липкий, парализующий ужас. Он был огромным — его горбатая, покрытая слипшейся шерстью спина почти касалась верхней рамы ворот. Длинные, неестественно тонкие руки с черными, загнутыми когтями висели вдоль тела, а голова с вытянутой, волчьей мордой была опущена. Желтые глаза с вертикальными зрачками светились в полумраке, как два раскаленных угля, приковывая меня к месту.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный, жалкий хрип. Я попытался пошевелиться, но тело было парализовано первобытным инстинктом. Мы все трое лежали, не дыша, в состоянии абсолютного, всепоглощающего шока.

— Тихо, тихо, не пугайтесь, — раздался мягкий, почти ласковый голос, от которого по коже побежали мурашки.

Из тени за спиной монстра, ступая бесшумно, как кошка, вышла Вероника. Она выглядела ужасно. Ее лицо было бледным, как полотно, волосы спутаны, а в руке она держала длинную, толстую ветку, которой лениво поглаживала мохнатую лапу существа. Оборотень при этом издавал низкое, утробное мурлыканье, от которого завибрировали стекла минивэна.

— Проснулись, — констатировала она, и в ее голосе не было ни капли сочувствия. Только холодное, расчетливое удовлетворение. — А мы уж думали, вы так и будете спать до самого утра.

Она подняла руку, и я заметил движение наверху. На ржавой железной балке, прямо над нашими головами, сидел филин. Тот самый. Он медленно моргнул большими желтыми глазами, расправил крылья с размахом больше метра и бесшумно спланировал вниз, приземлившись прямо на плечо Вероники. Птица вцепилась когтями в ее куртку и тихо ухнула.

— Знакомьтесь, — Вероника погладила птицу по голове, и та покорно закрыла глаза. — Это Арчи. Мой питомец. Он был со мной с самого начала. Когда вы ездили, он летел над вами. Когда вы прятались в лесу и в лагере, он сидел и смотрел за вами. Он очень умный. И он привел нас прямо к вам.

— Зачем? — выдавил я, наконец обретая дар речи. Голос звучал чужим, скрипучим, как у старика. — Зачем вы это делаете? Мы же уехали! Мы никому ничего не сказали!

Вероника вздохнула, словно учительница, объясняющая материал нерадивому ученику. Она сделала еще один шаг к машине. Оборотень двинулся следом, его когти скребли по бетонному полу, оставляя глубокие белые борозды.

— Арсений, Арсений... Вы правда думали, что флешка и мои слезные речи вас спасут? — она покачала головой, и филин на ее плече наклонил голову набок. — Мы совершили ошибку, когда отпустили вас. Огромную ошибку. Давид отпустил вас, чтобы посмотреть, как вы будете бежать. Как вы будете надеяться. А я поехала за вами, чтобы убедиться, что вы не свернете не туда.

Она остановилась в метре от капота. Оборотень навис над ней, его горячее дыхание клубилось в холодном воздухе.

— Мы видели, как вы паниковали в кафе, — продолжила Вероника, и в ее голосе зазвенели стальные нотки. — Как вы испугались новостей. Как вы прятались в кустах, как трусливые щенки. Это было... поучительно. Мы хотели дать вам последний урок. Урок доверия. Нельзя доверять тем, кто любит монстров. Потому что монстры всегда побеждают. А вы... вы просто лишние свидетели, которые слишком много знают. И мы здесь, чтобы исправить свою ошибку.

Оборотень приоткрыл пасть. Я увидел ряды острых, желтых зубов, с которых стекала густая, тягучая слюна, капавшая на бетон с тихим шипением. Он сделал шаг к машине. Потом еще один. Жар, исходящий от его тела, пробивался сквозь стекло, пахло нестерпимой, дикой смертью. Я не понимал, что происходит. Я уже так пропитался этим всем, мне уже было настолько тошно и неприятно. Я уже не видел никого и ничего. Я устал морально и физически...

— Прощайте, — тихо сказала Вероника, отступая на шаг назад. — Арчи, придержи их, пока он будет есть.

Оборотень зарычал — звук был таким громким, что у меня заложило уши — и рванулся вперед. Его огромная лапа ударилась о дверь минивэна. Металл вмялся внутрь с оглушительным грохотом. Вновь стекло треснуло, покрываясь паутиной мелких трещин, и я зажмурился, вжимаясь в спинку сиденья, закрывая лицо руками, и приготовился к боли. К последнему, что я почувствую в этой жизни.

И вдруг ночь разорвалась.

Пронзительный, режущий уши вой полицейской сирены разнесся по депо, эхом отражаясь от кирпичных стен и бью по барабанным перепонкам. Следом за ним вспыхнул ослепительный свет. Синие и красные лучи полицейских мигалок ворвались в проем ворот, заливая все вокруг пульсирующим, тревожным светом, превращая бетонные стены в кроваво-синее месиво.

Мы были поражены. Мы замерли, не в силах поверить в происходящее.

— ПОЛИЦИЯ! ВЫХОДИТЕ! РУКИ НА ВИДУ! — прогремел голос из громкоговорителя, перекрывая рык оборотня.

Оборотень застыл. Он медленно повернул свою огромную голову в сторону ворот, где уже слышался топот тяжелых сапог, треск раций и команды. В свете мигалок его желтые глаза выглядели безумными, испуганными. Зверь инстинктивно попятился.

Вероника взвизгнула. Это был не человеческий крик, а визг загнанного зверя, полный отчаяния и ярости.

— Бежим! — закричала она, срывая голос.

Оборотень не стал драться. Страх перед светом, шумом и людьми взял верх над жаждой крови. Он резко развернулся и, согнувшись пополам, рванул в темноту депо, к пролому в дальней стене, сметая на своем пути ржавые бочки и куски арматуры. Вероника бросилась за ним, спотыкаясь, теряя тапки, а ее филин взмыл в воздух с резким, пронзительным криком и растворился в дыре в крыше, уносясь в ночное небо. Они бросили нас, спасая собственные шкуры.

Дверь минивэна с грохотом распахнулась. Яркий, слепящий луч тактического фонаря ударил мне прямо в лицо.

— Лежать! Не двигаться! Руки на виду! — кричал полицейский в тяжелом бронежилете, направляя на меня пистолет.

— Мы... мы дети! — заорал Максим, закрываясь руками от света и сжимаясь в комок. — Мы не двигаемся! Мы просто дети! Мы из лагеря!

Луч фонаря метнулся на Максима, потом на Дашу, потом на меня. Полицейский замер. Он медленно опустил пистолет и обернулся к напарнику, который только что вбежал в депо, держа на изготовке автомат.

— Майор, это они! — крикнул он, снимая шлем. — Те самые! Из ориентировки! Живые! Одни из тех, кто пропал!

В депо вошел мужчина в форме капитана. Он был невысоким, коренастым, с уставшим лицом, покрытым глубокими морщинами, и седыми висками. Он посмотрел на нас, потом на огромную вмятину на двери минивэна, потом на глубокие царапины от когтей на бетоне, и его брови поползли вверх. Он был в настоящем, неподдельном шоке.

— Так, — медленно произнес он, убирая пистолет в кобуру и делая шаг к машине. — Так, так, так. Вы трое — из лагеря?

— Да, — прошептал я, все еще не веря, что я жив, и чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Да, мы.

— А где остальные? — капитан пристально посмотрел на меня, его взгляд был тяжелым, изучающим.

— Одна была здесь... она была здесь, — я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Только что. С ним. С оборотнем. Они убежали туда, в пролом! Они хотели нас убить!

Капитан и его напарник переглянулись. Напарник хмыкнул и покачал головой, но капитан подошел ближе и провел рукой по вмятине на металле и глубоким бороздам на бетоне. Его лицо стало серьезным. Он был в шоке от того, что мог оставить такие следы.

— Расскажите всё по порядку, — тихо сказал он. — От начала и до конца. Говорите правду.

И мы рассказали. Всё. Про лагерь, про Давида, про оборотня, про Веронику, про директора и вожатых, про то, как они гнались за нами и устроили засаду. Мы говорили сбивчиво, перебивая друг друга, но капитан слушал внимательно, не перебивая. Когда мы закончили, в депо повисла тишина.

— Вы нам не верите, — тихо сказал я, глядя в пол.

— Сынок, — капитан вздохнул и потер переносицу. — Я видел вмятину на двери толщиной в пять миллиметров. Я видел царапины на бетоне, которые мог оставить только промышленный пресс, а не человек. И я видел, как двое беглецов только что скрылись в темноте. Я не знаю, что это за твари, но я верю, что вам было страшно.

Он обернулся к напарнику.

— Вызовите подкрепление и кинологов. Пусть прочешут лес. А мы забираем детей.

Капитан повернулся ко мне.

— Знаете как вам повезло? — капитан усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только усталая ирония. — В этом лесу, на всех старых лесовозных дорогах и вокруг заброшенных объектов, висят камеры экологического мониторинга. Лесничество поставило их месяц назад, чтобы браконьеров и черных лесорубов ловить. Они тут есть на всякий случай. Мы дежурим в районе, проверяем сигналы. Мы увидели ваш минивэн, увидели, как вы свернули в лес, и увидели, как вы заехали в депо. Мы просто приехали проверить, кто тут по ночам шастает по заброшкам. А тут — вы.

Я замер. Камеры. Обычные, скучные камеры наблюдения. Никакой мистики, никакой слежки от отца Давида, никаких всевидящих глаз. Просто камеры.

— А девушку какую-то и... того, второго, мы тоже видели на некоторых камерах, — продолжил капитан. — Они шли по лесу. Мы их сейчас ищем, группы уже выдвинулись, собаки работают. Но это уже наша работа. Ваша — отдыхать.

Нас усадили на заднее сиденье патрульного УАЗа. Внутри пахло кофе, табаком и дешевым освежителем воздуха, но мне это казалось самым прекрасным запахом на свете. Обогреватель дул прямо в лицо, отогревая закоченевшие пальцы. Капитан сел за руль, напарник — рядом. Мы тронулись, и депо осталось позади, превратившись в черный силуэт в зеркале заднего вида.

— Мы едем в областной центр, — сказал капитан. — Срочно едем в город.

Я посмотрел на Максима и Дашу. Они сидели, обнявшись, и смотрели в окно. На их лицах не было страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и слабая, робкая надежда, которая медленно, но верно разгоралась в глазах.

— Капитан, — тихо сказал я, чувствуя, как мои веки становятся свинцовыми. — А можно просто поспать?

— Спите, — ответил он, и в его голосе впервые за все время прозвучала настоящая, человеческая теплота. — Спите. Мы вас довезем.

Я закрыл глаза. И впервые за все это время я уснул не от истощения, не от страха, а от чувства абсолютной, непоколебимой безопасности, зная, что монстры остались позади, в темноте, где им и было место.