– Чего, лоботряс, заметался? – беззлобно спросил денщика командир. – Тебе не кажется, что после недавнего боевого задания не мешает с мылом на озеро прогуляться, привести себя в надлежащий порядок? Если ты в ароматах не очень разборчив, то после переодевания пленного в шалаше не духами французскими стало попахивать. Немедленно бери полотенце и следуй за мной, сообща окунёмся маленько.
И, не пускаясь в дальнейшие разъяснения, Чапай, ускоряя шаг, направился к озеру, будучи твёрдо уверен, что Кашкет не замедлит помчаться за ним по тропе.
Над Разливом уже в полную силу господствовала разогревшаяся солнечная глава, и природа с вожделением потянулась к её щедрому теплу. Бесчисленное множество бабочек, кузнечиков и стрекоз, вперемешку с мелкой и средней пичугой, начали заполнять, озвучивать лесное пространство пёстрым живым пением. В такие минуты с восторгом и благоговением проникаешься таинственной мистерией жизни на матушке нашей Земле. Не своего личного прозябания, но всеобъемлющей жизни огромной планеты, неутомимо бороздящей просторы Вселенной. Просто дух захватывает, когда начинаешь задумываться, что идущие к озеру Чапай с денщиком тоже ведь стремительно мчатся вместе с Землей по космическим звёздным орбитам.
Ещё на подходе к древнему озеру комдив поведал Кашкету захватывающую историю, как при первом забросе, на заправленный смачным червем рыбацкий крючок, подцепился гигантских размеров судак. Как почти полтора часа жаркого боя он доблестно сражался с озверевшей рыбиной. И как, фактически у самого берега, эта сволочь рванула из последних мочей натуженное удилище, и бамбуковая палка не сдюжила, разломилась на несколько непотребных частей. Но самое досадное заключалось именно в том, что в ходе жесточайшей схватки любимая подарочная трубка Чапая неожиданно шлёпнулась в озеро. Теперь любой ценой требовалось выловить её, сиротливо лежащую на дне, скорее всего, под ольховой корягой. Учитывая, что намедни комдиву прострелило радикулитом в раненую поясницу, то как ни верти, но Кашкету придётся нынче же укрощать водяную стихию. В самом деле, разве могут они допустить, чтобы над любимой прогулочной трубкой Чапая глумились в сплетениях водорослей озёрные пиявки и головастики.
Прибыв на место недавней морской баталии, безутешный денщик оголил своё обреченное на истязание тело, с загорелыми, будто одетыми в коричневые перчатки, руками и такой же загорелой, по самые костлявые ключицы, физиономией. Осторожно прикоснувшись дрожащими пальцами левой ноги к ненавистной холодной воде, он пережил потрясение, сопоставимое разве что с эффектом разорвавшейся гранаты. Тем не менее Кашкет отрешённо перекрестился, как перед смертельной схваткой, сверкнул глазами на командира и сломя голову ринулся в этот огнедышащий осколок Ледовитого океана. Буквально после первого отчаянного нырка, ошалевший подводник с победным криком «нашёл, но что-то очень мягкое» выбросил на песчаный берег здоровенную зелёную жабу.
– Ты что это, падло, издеваться задумал? – осатанело взревел легендарный комдив. И тут же, не раздеваясь, не отстегивая шашки, кавалерийской штурмовой атакой ринулся в студёную воду.
Враз закоченевший Кашкет, гонимый лютой стужей и животным страхом, выскочил трассирующим снарядом на спасительную сушу и про всякий случай отбежал по берегу на почтительное расстояние, даже не задумываясь о дальнейших последствиях. А ведь бегство с поля боя в глазах командира приравнивалось к измене Отечеству.
Чапай бурлил бегемотом под самой корягой, подымая волнение, ничем не уступающее тому, которое наблюдается при спуске атомного ледокола со стапеля на воду. И вот, среди этих бушующих стихий, словно посреди океанских цунами, раздалась победная виктория.
– Нашёл! – взревел ликующий подводник. И торпедой выбросился в россыпях пены и сверкании брызг на песчаный берег. При этом едва не споткнулся о выброшенную денщиком перебитую жабу.
Кашкет тотчас метнулся в зону десантирования комдива и принялся стаскивать с Нептуна именную саблю, мокрый мундир и бесценные хромовые сапоги. При этом не преминул несколько раз напомнить Чапаю, что отбежал исключительно для разгона, чтобы как можно дальше и глубже забуриться для поиска в воду.
После победоносного завершения не просто морской, а фактически подводной войсковой операции, командирская амуниция была прилежно развешена денщиком на прибрежных кустах. Принявший непосредственное участие в подводной баталии телефонный агрегат и спасённая курительная трубка, по инициативе Чапая, были временно выставлены на солнцепёке в растопыренных руках денщика, изображавшего огородное пугало. Сам Василий Иванович, одетый в одну только саблю, задумчиво прохаживался по берегу на босую ногу, мучительно соображая, чем может закончиться подводное испытание для мобильного телефона. Не хватало, чтобы из-за этой зелёной жабы нарушилась таинственная связь. Ведь ещё столько невыясненного, ещё много о чём необходимо обязательно посоветоваться.
«Если восстановится мобильная связь, – размышлял про себя комдив, – приставлю Кашкета к награде. Если нет, отправлю на передовую. Сколько можно валять дурака, пускай в окопах на своей балалайке потренькает».
Спустя положенный срок, денщик, мужественно преодолевший стояние на летнем солнцепёке, помог командиру облачиться в просохший мундир и напялить заметно скукоженные генеральские сапоги. Но всё любопытство, всё нетерпеливое внимание Кашкета было сосредоточено на таинственном мобильнике, сверкающем серебряными кнопками в его вытянутой руке. Более всего эта непонятная штуковина напоминала дамскую табакерку или шкатулку для очень изысканных ценностей. Однако комдив, собака, бесцеремонно наложил железную лапу на загадочное изделие и демонстративно опустил в бездонный карман своих галифе. После чего сделал очередное командирское распоряжение:
– Сейчас дуй наверх, поможешь Петьке покараулить пленного, но прежде доложись командиру: что за портсигар у беляка затрофеил? Стоящая ли вещица и надпись именная действительно на портсигаре имеется? Всё-таки лазутчик странный какой-то, золотых зубов полон рот и вождями мировой революции прикрывается. Как бы в засаду не вляпаться, шлёпнем второпях не по делу скотину, на собственную задницу приключений накликаем. Ты что думаешь по этому поводу?
Когда вопросы ставились о золоте и серебре, думанье Кашкета отличалось своеобразной логикой и ответ, разумеется, последовал нестандартный:
– Это же я, Василий Иванович, исключительно вам на день рождения портсигар хотел подогнать, неплохой подарок мог получиться. И надпись подходит, там же ясно написано: «Герою революции лично от товарища Троцкого». На золотые коронки я сразу глазок положил, в случае чего – у меня под матрасом плоскогубцы имеются. Могу прямо сейчас золотые прииски в Разливе устроить, но правильно будет лучше потом. Знаете, как мудрая пословица учит: «Сделай дело, гуляй смело».
– Ты про свои плоскогубцы и думать не смей, – категорически отрезал Чапай, – дуй наверх и без меня никаких экзекуций, я ещё ничего не решил. Для надёжности, посоветоваться кое с кем не мешало бы.
Денщик кивком головы выразил согласие с грамотной позицией командира, на всякий случай заметил, что всегда стремится делать как лучше, и принялся выбрасывать в озеро бесполезных червей. Он проворно ополоснул ведро и, прихватив для ремонта бамбуковое удилище, с показным рвением поспешил нести караул у золотозубого пленника.
Василий Иванович тем временем, выждав минутку, расположился на заветной коряге. Внимательно огляделся по сторонам и бережно достал из кармана прожаренный на солнце мобильник, чтобы набрать в нетерпении секретный девятизначный номер. Несмотря на водные процедуры, телефон, к несказанной радости комдива, сработал исправно и в агрегате обыкновенным образом ответили:
– Слушаю тебя, Василий. Поздравляю с благополучным возвращением любимой прогулочной трубки. Может, ты напрасно посвятил свою жизнь кавалерии, может, знаменитый российский флот в твоём лице потерял великого покорителя морских стихий? Подумай, дружище, адмиральский мундир красит не хуже каракулевой бурки.
– Благодарствую за живое участие, Отче наш, и за мундир адмиральский спасибо, но звоню я вовсе не по этому поводу. Проблема у меня гораздо серьёзней возникла, боюсь, без Вашей помощи ни за что самому не управиться. Сегодня ни свет ни заря бойцы пленили и доставили в Разлив отъявленного фармазона и контру по кличке Чумайс. Рыжий, что таракан, долговязый и больно уж жаден, зенками так и шарит кругом. Доложу, как на исповеди, руки до того у бойцов моих чешутся хоть револьвером, хоть саблей в кипящую смолу по ранней дорожке этого красавца пустить. Мне немалых усилий стоило обуздать своих горячих соколиков, задержись хоть ненадолго, разорвали бы подлеца на куски, кое-кто уже в нетерпении плоскогубцами цокает. Зубы у контры, с коронками высшей пробы, что царские червонцы горят. Вы без конца упрекаете нас в излишней жестокости, вот прошу Ваш совет: как поступить с этой гадостью? Дальше позволить ему безнаказанно грабить дивизию или всё-таки взять хорошенечко за ухо и по военному времени под трибунал? Должна же когда-то и в нашей жизни наступить справедливость.
Создатель, не перебивая, выслушал гневную речь несгибаемого рыцаря мировой революции, на какое-то время задумался и попросил кое-что уточнить для ясности:
– Ты какого Чумайса имеешь в виду, уж не того ли, что не так давно гвоздиками по весне торговал? Если память не изменяет, он шустрился с цветами в подземных городских переходах. Вот сейчас окончательно вспомнил: он морду постоянно оранжевым тёплым шарфом укутывал – может, от холода, а может, от знакомых скрывал. В питерских переходах вечная сырость и лютый сквозняк, нахлебался соплей бедолага. Впрочем, нельзя не признать: ловким дельцом оказался рыженький ленинец из полуночной пальмиры. У двоюродной тётки на даче теплицу краденым электричеством приноровился отапливать, однако для обожаемых женщин к восьмому марта прелестные незабудки растил. Это у него с тех тепличных времён любовь к электричеству навсегда сохранилась. Признаться, не стал бы строго судить комсомольца от бизнеса – всё-таки к женскому дню цветочные радости вашим нежным красавицам поставлял.
Василий Иванович даже головой замотал в знак несогласия, в душе у него ещё теплилась живая надежда на солидарное отношение к своему благородному гневу. Дураку ведь понятно, что речь идёт о недобитом буржуе.
– Да этот же, конечно, Чумайс, какой же ещё. Только он, сволочь, после цветов мазуриком крупным заделался, народными электростанциями стал без зазрения совести торговать. А о теплицах, земле и навозе даже вспоминать не желает, морду воротит, респектабельность, сволочь, блюдёт. По моим разведданным, он богатствами непомерными завладел. За одни только зубы червонного золота можно три многодетных семьи на колбасе и медовых пряниках содержать. А ведь получая комсомольский билет, на «сыкуху» божился, что готов за дело товарища Ленина жизнь свою до последнего вздоха отдать.
– А скажи мне, пожалуйста, любезный Василий, – с подчёркнутой вежливостью поинтересовался Создатель, – он своими или чужими электростанциями приторговывать стал? По-моему, в данном случае это самое главное. Если продавал собственное имущество, опять-таки ничего дурного в твоём Чумайсе не вижу. Сам рассуди: чего здесь плохого, когда человек, приложив немало усилий, построил настоящую электростанцию? Может, упорным трудом средства заработал и большое строительство организовал. Потом взял да и продал тому, кто имеет нужду в электричестве.
Василий Иванович от волнения взвился костром на ольховой коряге, как в седле необъезженного скакуна, даже бородой о бинокль саданулся. Едва сдержался, чтобы не прогуляться по матушке:
– Да откуда же у него своим электростанциям взяться? Эта контра за всю свою долговязую жизнь ничего полезного в дивизии не сотворила, ведь и цветы продавал, подлец, по цене непомерной. Он в эти электростанции и двух гвоздей не забил, бочки воды питьевой не подвёз телегой на нужды рабочих. В том-то и дело, что торговал народным добром, которое красноармейцам тяжким трудом доставалось. Вы-то верно уж знаете, сколько надежд и стараний было вложено личным составом в эти приводные ремни коммунизма. И вот рыжий пройдоха за здорово живёшь прикарманил принадлежащие народу богатства. Главное дело, никак не насытится. Нынче, подлец, в очередную авантюру подался. С торговли электростанциями переметнулся на фарцовку выдумками разных ученых. Поговаривают, снова с лампочками Ильича принялся фокусничать. Стало быть, снова немалые барыши под себя загребёт.
– Уж и не знаю, Василий, что за бардак у вас там в дивизии происходит, – искренне засокрушался Создатель. – Почему взрослые люди позволяют беспечно грабить себя? А может, все ваши электростанции никогда красноармейцам и не принадлежали? Начинаю подозревать, что руководство дивизии просто дурачило, пустой болтовнёй забавляло личный состав. Попробуй портянку забрать у бойца, он такого зверюгу на обидчика спустит, вплоть до того, что саблей вонючую тряпку начнёт защищать. А здесь отбирают богатства несметные – и нет ни малейшего сопротивления. Согласись, не очень понятно. Я всегда утверждал, что пролетарская чехарда окончится для народа величайшим разбоем. В любом случае, пленного Чумайса ни судить, ни оправдывать я не стал бы. И тебе не советую брать лишний грех на душу. Справедливо будет собрать на совет самых лучших людей, хорошо бы из тех, кто геройствовал в общественном тяжком труде и кто больше всех потерпел от афер проходимца. Пусть эти люди сами решат, пусть огласят свое отношение к плененному бизнесмену. Кто знает, быть может, пролетариям как-то по-особенному очень приятно, может, испытывают марксистский экстаз, когда их обирают до нитки. Зачем же препятствовать товарищам получать удовольствие. Добавить к этому больше ничего не могу. А теперь не серчай, вынужден срочно откланяться, одолевают дела неотложные. В другой раз потолкуем подольше и повод, быть может, представится поинтересней.
Василий Иванович заметно приободрился, с удовольствием пригладил лихие усы и даже подмигнул сам себе правым глазом. Общее удовлетворение комдива выразилось в оброненной вслух поощрительной фразе: «Вот голова, видно не зря называется Богом, на такую должность кого ни попадя не назначат».
– Ты поболтай у меня, – неожиданно послышалось из телефонной трубки. – Бог, Он и есть Бог, а название здесь совсем ни при чем. К тому же это вовсе не должность, но кое-что гораздо поинтересней любых ваших домыслов и потешных церковных твердынь.
Глава восьмая
Василий Иванович не без внутренней иронии выслушал неожиданное замечание Создателя, после чего лёгким прыжком соскочил с ольховой коряги и аккуратненько опустил разогретый мобильный телефон в глубокий карман галифе. Он оголил до половины навострённую денщиком накануне командирскую шашку, но отчего-то передумал и кистевым броском возвернул в ножны клинок. Впереди предстояла серьёзная, ничуть не уступающая войсковой, операция по разоблачению и вынесению приговора проворовавшейся контре. Но для этого необходимо привлечь на совет безукоризненно честных, толковых людей, которых, откровенно говоря, в дивизии было не так уж и много. Не просто разыскать отважных пролетариев, которые побороли в себе острое желание приложиться к чужому добру, когда сама революция начиналась с невиданного грабежа. Личный состав группировки подобрался такой, что стоит на миг зазеваться – седло из-под задницы уведут. И кто же в таком разе имеет моральное право выдвигать обвинения против рыжей канальи?
Можно будет, конечно, по такому пожарному случаю запросить в Разлив Алёшку Стаханова, неизбывную гордость дивизии, который уголёк для строек коммунизма героически колупал. Можно заодно подключить и знаменитую Пашу Ангелину, которая не щадя своих девичьих сил растила пшеничку для отважных рабочих, возводивших из бетона и стали неприступные силуэты плотин наших великих электростанций. Тех самых, которыми нынче без зазрения совести торгует барыга Чумайс. Правда, злые языки утверждают, что Стаханов с Ангелиной не столько для дивизии антрацита и харчей раздобыли, сколько с Фурманова потом большевистских пособий востребовали. Однако люди они знаменитые, с ног до головы орденами увешаны, на экранах кино и в центральных газетах прославлены, на кого, как не на них, опереться в годину больших испытаний.
Погруженный в глубокие размышления относительно суровых путей строительства коммунизма, относительно беспримерной доблести героев труда, Василий Иванович наполеоновским ходом устремился наверх, к командирскому шалашу, имея твёрдое намерение посчитаться с заклятым врагом пролетариев. Неожиданно, вне всякой связи с предстоящей во имя торжества справедливости операцией, Чапаю припомнились тёплые Анкины груди, их бархатная мягкость и трепет сосцов. Возникло огромное желание не просто припасть к ним в жарком чувственном поцелуе, но по-детски окунуться в их материнское уютное безмятежье.
В который раз уже необузданная фантазия стала предлагать интимные сцены любовных страстей в объятиях длинноногого щёголя из верховной ставки или личной охраны товарища Крупской. Картины возникали одна смелее другой; наконец, обуреваемый ревностью, легендарный рубака выхватил сверкнувшую шашку и полоснул под самый корень подвернувшийся прибрежный ивняк. Чапай выматерился для сердечного облегчения и едва ли не галопом рванул к шалашу.
За центральным пеньком, уронив рыжую голову на дубовою столешницу, с туго перевязанными за спиной руками, обречённо ожидал своей участи притаившийся пленник. Конские ремённые вожжи от спутанных рук были предусмотрительно протянуты и захлёстнуты на забитый в землю обрубок оглобли. Кашкет с регулярной периодичностью отвлекался от служебных обязанностей, наведывался к пленнику и выделял по рыжей башке то шалобон, то подзатыльник, при этом для чего-то цокал плоскогубцами и приговаривал: «У меня, брат, всё как в кремлевской больнице». Ещё издали заприметив приближающегося Чапая, денщик шустрее веника подскочил к командиру и радостно продемонстрировал свой бойцовский инструментарий.
Василий Иванович, не обращая никакого внимания на выплясывающего вокруг него денщика и даже не взглянув на плоскогубцы, стремительно подошёл к центральному пеньку и по-деловому спросил у ординарца:
– Как он здесь без меня, не балует?
– Ещё как балует, товарищ комдив, ровно три минуты назад сделал попытку акциями какими-то буржуйскими подкупить. Я ему преподнес пару неразменных казначейских билетов, похоже, даже зубок один золотой проглотил, теперь благополучно сидит и не хрюкает.
– С пленником, Петька, сурово поступать без суда, пожалуй, не следует. Хотя поменяйся местами, попадись к нему на расправу, уж он без стеснения все зубы подчистую прикладом тебе провалил бы. Вот так-то, боевой мой товарищ. Если хочешь уважить комдива, по-братски поделись табачком. Трубку давненько уже не курил, она у меня недавно вернулась из дальнего плавания.
Комдив с благодарностью принял из рук ординарца бисером расшитый кисет, плотно заправил самосадом спасённую в водной баталии трубку, часто попыхивая, распалил комелёк и без всяких предисловий предложил пленённому супостату:
– Выбирай на свой вкус, как сам пожелаешь. Хочешь, мы тебя сейчас же, без суда и свидетелей, аккуратненько шлёпнем из маузера или, как новогоднюю игрушку, подвесим на приглянувшейся Кашкету сосне. Он у нас лучшие в мире удавки плетёт, зашморгиваются под собственным весом. А хочешь, соберём малый сход из самых известных людей, которые своим беззаветным трудом умножали богатство дивизии и которых ты без зазрения совести обобрал под орех. Пусть увидят своими глазами ненасытную харю, пусть на свой лад судьбу твоей шкуры решат. Может, на радостях, герои труда подарят тебе почётные свои ордена. Даю верный шанс напоследок ещё отличиться, сам выбирай на свой вкус справедливый исход.
Пришедший в волнение пленник оторвал от столешницы поникшую голову. В этот самый момент над центральным пеньком на бреющем полёте пилотировала стая залётных грачей. И один из них, видимо не на очень тощий желудок, умудрился-таки послать из глубин птичьей души свой сердечный, большевистский привет. Привет смачно шлёпнулся в аккурат перед носом пленённой контры и, понятное дело, был воспринят тем как самое доброе предзнаменование, указывающее на вполне благополучный исход. Воодушевлённый доброй вестью, Чумайс задрал конопатую морду, с благодарностью посмотрел в бездонное небо, поворочал в разные стороны шеей и неожиданно смело заявил Чапаю:
– Выбор какой-то не очень заманчивый вы мне предлагаете. Это всё одно что выбирать между прыганьем вниз головой с девятого или десятого этажа. Между тем весьма любопытно взглянуть, что же это за известные люди такие, у которых я вот так взял и отобрал все их электростанции. Вы, простите, которых именно героев труда желаете пригласить на это странное действо? Уж не тех ли, которые в азарте большевистских свершений изуродовали великие русские реки, загадили землю, моря? В довершение наклепали горы бесполезных танков, ракет, а потом вместо «здрасте» взяли все эти гадости да сами и уничтожили. Я, Василий Иванович, может, и не замечен в грандиозных пролетарских свершениях, однако в расход никого не пускал и над матушкой-природой нашей никогда не глумился. А это, по нынешним революционным временам, чего-то да стоит.
У комдива не было ни нужды, ни желания заниматься пустым словоблудием и уводить простую ситуацию в трущобы Ивана Сусанина. В самом деле, при чем здесь ракеты, при чем изуродованные русские реки, леса, когда вопрос поставлен предельно понятно: с какой это стати рыжая сволочь прикарманила богатства народа, утащила результаты долгого, часто да густо бескорыстного труда? Его послушать, так он единственный покровитель природы, и именно потому, что всю жизнь только грабил да чесал языком.
Чапаю опять навязчиво припомнились тёплые Анкины груди, опять захотелось укрыться в них от всех беспокойных революционных хлопот. Василий Иванович, очарованный прелестью былых интимных воспоминаний, на короткое время расслабился, даже трубкой перестал пыхтеть. Потом резко оборвал наваждение, поскольку снова некстати привиделся рядом с обнажённой пулемётчицей незнакомый штабной офицер, и, словно читая написанное, сообщил своё непреклонное решение:
– Слушай мою команду, к выполнению приступать без промедлений. Контра поступает в распоряжение Кашкета, под его революционную ответственность. Глаз не спускать, в случае любых провокаций – стрелять на поражение, желательно сразу в башку. Ты, Петька, прыгай верхом на коня и дуй без оглядки в расположение. Отыщи и доставь на тачанке славу и гордость Донбасса, Алёшку Стаханова, понятное дело, что при всех орденах и прочих шахтёрских регалиях. Человек он заметный, ростом повыше пленённого будет, может, лично захочет золотые коронки ему посчитать. Если знатный шахтёр молоточком отбойным с душою приложится, то и плоскогубцы окажутся здесь ни к чему. Еще доставишь в Разлив знаменитую нашу колхозницу, Пашу Ангелину. Не забудь наказать, чтобы серп навострённый обязательно захватила, сердце вещает, работёнка с серпом впереди намечается. Пока ограничимся парой только этих героев, будет мало – подключим ещё. Как порешат почётные труженики, к какому придут соглашению, так тому и быть. Проявят любезность, обнаружат сочувствие к барыге Чумайсу, честью полного Георгиевского кавалера клянусь, враз отпущу на все стороны. А коли нет, от имени всего трудового народа пустим в расход. И это моё твёрдое, окончательное решение.
Петька даже взвизгнул от радости, потому что с утра комбинировал, искал подходящего повода наведаться в расположение. На то имелись личные, очень уважительные, причины. Не случайно обыкновенно владеющему собой ординарцу не получилось скрыть восторг от представившейся оказии покинуть Разлив и осуществить свои тайные замыслы.
Ещё с вечера Петьке стуканули, что известный в дивизии куцепалый разведчик потянул у кого-то из штабных ротозеев хрустящий английской кожи планшет. Трудно найти более подходящий товар для выкройки модной дамской обувки, чем такой вожделенный трофей. Ординарец и мерки давно уже заготовил из ловко точёных Анкиных цыпочек, чтобы при случае справить заказ у лучшего в дивизии кожевенного мастера. Не всякому сапожнику можно доверить такие деликатные формы. Сегодня в обед с коричневым глянцем планшет выставлялся на банк в конюшне четвёртой сотни, куда приглашались охочие к фарту ребята, можно сказать без сомнения – элита всей революции. Петька загодя обзавёлся нераскрытой картёжной колодой, не забыл посидеть над ней перед трудной игрой и оставалось только улизнуть от беспокойных поручений комдива. А здесь прямо с утра, что называется, карты в руки попёрли.