Увидевший Дюну
Много лет спустя, узнав отца поближе, я с удивлением обнаружу, что он является полной противоположностью тому, что я представлял. Действительно любящий, заботливый человек, который не умел ладить с детьми. Проявлял нетерпение в общении с нами, не одобрял юношескую энергию и озорство. От нас с Брюсом ожидали того же, что и от отца в детстве, и это чистая правда.
Фрэнк Герберт, будь он психоаналитиком, возможно, удивился бы, осознав, что основной составляющей его собственного поведения станет подсознательная мимикрия. Он подражал суровым дисциплинарным мерам, принимаемым против него его отцом, Ф. Г., который, в свою очередь, повторял за собственным отцом, Отто. Интересно отметить любопытную привычку, возникшую у Отто, когда он жил в Берли в тысяча девятьсот тридцатых годах, и которую мой отец наблюдал воочию. Похоже, старику нравилось слушать новости по радио, и, когда шли интересующие его передачи, никто не имел права его потревожить и никто не разговаривал, рискуя навлечь на себя его гнев. Членам семьи приходилось ходить по дому на цыпочках.
Отец впервые узнал о детекторах лжи от своего отца-полицейского, Ф. Г., который сказал ему в еще тридцатых годах: «Существуют методы для определения, когда подозреваемый говорит правду, а когда лжет. Стоит обратить внимание на такие тонкости, как взгляд, движения губ, нервные тики, влажность кожи…» Он рассказал мальчику о приборах для определения лжи и пригрозил применить их, если тот не исправится. Но Ф. Г. никогда не приносил детектор домой.
Детектор лжи стал окончательным подтверждением того, что отец потерпел неудачу как родитель. Он не мог общаться со своими сыновьями, выделить время, понять, что ими движет. Вместо этого он пытался подавить нашу волю. Никаких отклонений от предписанных им правил. Вокруг него следовало создать такую обстановку, чтобы ничего не мешало ему привести в порядок свои мысли и создать великий шедевр.
Я никогда не видел, чтобы отец хоть пальцем тронул Пенни, которая приезжала к нам погостить тем летом. Лишь однажды он действительно сцепился с ней, высокой светловолосой девушкой-подростком: он настаивал, чтобы она съела свой десерт, а затем втер его дочери в волосы, когда она отказалась это сделать. По большей части на нее не обрушивался основной удар его гнева, который в пиковой стадии переходил в физическую форму. Я думаю, отец считал, что мальчики могут (и должны) подвергаться большему наказанию, это сделает из нас мужчин.
Несмотря на нашу постоянную бедность, мама была чрезвычайно щепетильна в соблюдении этикета, унаследованного от ее бабушки по материнской линии, Ады Лэндис. Однажды Пенни принесла к обеденному столу буханку хлеба в обертке, и мать швырнула ее через всю кухню. Она научила нас правильно держать столовые приборы и сидеть прямо во время еды. Мы не прихлебывали напитки, а когда доедали остатки супа, тарелку всегда наклоняли от себя, ни в коем случае не наоборот.
«Воспитанный человек никогда не испытывает желания поесть», – наставляла она.
Отцу в то время исполнилось тридцать пять – тридцать шесть лет, я помню его привычку взбегать по лестнице парадного крыльца, перепрыгивая через ступеньки. С моей точки зрения, отец являлся старым занудой, и я не мог поверить, что в нем столько энергии. Ему не терпелось поскорее добраться туда, куда вела лестница, он был не из тех, кто медлит на каждой ступеньке.
Фрэнк Герберт брился начисто с тех пор, как в тысяча девятьсот сорок девятом году переехал в Санта-Розу и устроился в «Пресс Демократ». Семь лет спустя немецкий издатель приобрел «Дракона в море» за небольшую сумму и хотел, чтобы на обложке стояла фотография автора.
Лертон сказал, что читатели в Европе полагают, что писатели носят бороду, поэтому отец отрастил ее, прежде чем сделать снимок. Мама сказала, что ему идет, и Фрэнк не стал сбривать ее. Сначала Брюсу, Пенни и мне бородатый отец казался довольно странным, но постепенно мы привыкли к этой перемене.
Летом тысяча девятьсот пятьдесят шестого года кандидат в Конгресс США от Республиканской партии Фил Рот предложил отцу должность сотрудника по связям с общественностью, и он согласился. Рот баллотировался против кандидата от Демократической партии Эдит Грин. Рот, который во время Второй мировой войны служил в гражданском воздушном патруле, во время предвыборной кампании пилотировал собственный одномоторный самолет «Цессна», на бортах которого красовалась надпись «Рота – в Конгресс».
Возвращаясь домой после одной из таких поездок, отец купил букет красных роз для мамы.
Он вручил их ей у входной двери.
«Ты просто загляденье!» – воскликнул он.
«Ой! Что-то в глаз попало!» – смутилась мама.
Рот был защитником прав индейцев и считал, что система резерваций закрепляет за ними статус граждан второго сорта. Отец соглашался с этой позицией и дополнил своими знаниями об индейцах речи для выступлений Рота. Полтора десятилетия спустя эти проблемы найдут отражение в одном из величайших и наиболее сильных творений Фрэнка Герберта – романе о ярости индейцев «Ловец душ».
К сожалению, Рот проиграл на ноябрьских выборах. В третий раз за два года отец оказался в штате проигравшего республиканского кандидата и снова потерял работу. Если бы кто-нибудь из этой троицы победил, карьера Фрэнка Герберта, возможно, сложилась бы иначе, поскольку он мог бы получить политическую должность.
В начале декабря отец сделал неожиданное заявление. Он сказал, что мы больше не празднуем Рождество в первый день. Вместо этого мы ждем до двенадцатой ночи, шестого января, как поступают дети в Мексике. Вот только в нашем случае так будут делать и взрослые тоже. Далее он объяснил, что Богоявление шестого января является важным христианским религиозным праздником, отмечающим день явления Иисуса Христа волхвам.
Нам с Брюсом приходилось нелегко, когда наступало Рождество, другие дети играли на улице с новыми велосипедами, бейсбольными перчатками и моделями самолетов, а у нас ничего не было.
На Рождество под нашей елкой лежало всего несколько подарков, присланных друзьями и родственниками. Родители отправлялись по магазинам на следующий день после Рождества, делая выгодные покупки на распродажах. Это положительно сказывалось на нашем бюджете, но мы с Брюсом считали, что вся эта затея оставляет желать лучшего.
К тридцатому декабря мы с Брюсом подняли такой шум по поводу подарков, что отец согласился позволить нам открывать по одному подарку в день с Нового года по шестое января. Родители выбирали те, которые мы открывали первыми, а лучшие оставляли на последний день.
Эта практика продолжалась в течение трех лет! Наконец, после громких протестов и монументального нытья нам с Брюсом удалось навсегда искоренить ее в доме Гербертов.
Глава 11
Они остановили наступление песков
После окончания предвыборной кампании и проигрыша Рота на выборах отец почувствовал себя выжатым как лимон. Он уже достаточно долго стучался в политические стены, и ему хотелось вернуться к писательской деятельности. В его голове крутилось несколько историй, которые он хотел изложить на бумаге.
Долгое время отец интересовался влиянием личности на историю человечества. Изучая трагических героев греческой мифологии и Шекспира, он также прочел доктрины ряда религий. Особенно отца заинтересовали истории великих религиозных лидеров – мессий. Среди любимых научно-популярных работ Фрэнка находились биографии великих лидеров, таких как Александр Македонский, Наполеон и Вашингтон.
Применив свое растущее понимание психологии, отец задумал написать роман с точки зрения героя, углубляясь в психику персонажа. Он стремился стать им, понять его мотивы. У него имелись небольшие наброски и некоторые колоритные подробности. Но ни канвы, ни сюжета. Поэтому он отложил эту идею в сторону.
В голове отца крутилась еще одна история о приключениях в Мексике, без элементов научной фантастики. Спустя два дня после поражения на выборах шестого ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года он усердно работал над повестью под названием «Игра авторов»[91]. Он закончил в январе, получившийся объем произведения составил тридцать семь тысяч пятьсот слов, Фрэнк отправил его агенту.
Изменив курс, отец нацелился на массовый журнальный рынок, считая, что сможет заработать больше денег, продавая рассказы модным журналам на восточном побережье. Но он не провел никаких маркетинговых исследований – критическая ошибка. Он не понимал, что необходимо для достижения успеха. Из-за жестких ограничений по объему журналы предъявляли особые требования к размеру рассказов. Отец же писал каждый рассказ как последний, не задумываясь об этом.
Завершив «Игру авторов», отец прошел полный круг, отойдя от научной фантастики и вернувшись к приключениям, которые он писал в тысяча девятьсот сороковых годах. У «Дракона» дела шли относительно хорошо, но отец не очень любил научную фантастику. Он не собирался становиться писателем-фантастом, так произошло по воле случая. Однако у него начались проблемы с продажей рассказов в этом жанре, и он переоценивал себя, переключаясь на другое. Все равно большинство людей относились к научной фантастике как к литературному гетто, и Фрэнк Герберт счел за лучшее убраться оттуда подальше.
Он также приметил несколько историй для рынка мужских журналов, в том числе для «Плейбоя» и «Роуг»[92], у которых финансовые дела шли куда лучше, чем у других, потому они хорошо платили своим авторам. Какое-то время он даже подумывал о написании сценария для телешоу, но Лертон, зная прошлое отца, отговорил его, сказав, что туда очень сложно пробиться.
«Игра авторов» – название взято из карточной игры – повествует об американском писателе в Мексике, разыскивавшем известного пропавшего автора. Это классический, знакомый сюжетный ход в произведениях Фрэнка Герберта – персонаж, расследующий что-то подобно репортеру. В этой истории рассказывалось о международных интригах, роковой женщине и озере, полном пираний. К сожалению, получилось мелодраматично, с плохим использованием саспенса и поверхностными характерами персонажей. Повесть постигла та же участь, что и последние научно-фантастические рассказы отца. Отчасти проблема оказалась связана с тем, что слишком большой объем не подходил для крайне ограниченного рынка журналов, при этом двенадцати с половиной тысяч слов не хватало для формата романа. Тем не менее Лертон приложил все усилия, чтобы продать его без изменений. Публикация в журнале выглядела наилучшим вариантом.
Примерно в это же время отец написал еще один рассказ, «Приятель Пола»[93], типичный для периодических изданий того времени. Действие происходит на острове в южной части Тихого океана вскоре после окончания Второй мировой войны, повествование ведется от первого лица, неназванный персонаж слушает историю о таинственном чернокожем мужчине, чья храбрость во время урагана стала легендой. «Приятель Пола», несмотря на объем в четыре тысячи слов, так и не нашел своего издателя.
Затем отец создал настоящий шедевр – дикую историю на десять тысяч слов, написанную от первого лица. В ней под анекдотичным названием «Уилфред»[94] описывался начинающий певец с плохим голосом и нелепой внешностью, которому во время записи удалось подобрать правильную акустическую комбинацию и создать прекрасную музыку. К сожалению, «Уилфред», как и все прочее, написанное отцом в попытке выйти за рамки научной фантастики, не продавался.
Что касается другого жанра, издатели научно-фантастических книг и журналов по-прежнему отказывались от «Корабля историй», который был всего на пару тысяч слов длиннее «Игры авторов».
Весной «Юниверсал Пикчерз» предложила четыре тысячи долларов за права на экранизацию «Дракона в море». Они прислали невыгодный контракт, который давал им все мыслимые права на воспроизведение записей и видеосъемок и который совсем не понравился киноагенту Фрэнка, Неду Брауну. Он предлагал дождаться более выгодного предложения. Но отец вновь выбрал «синицу в руках» и сказал, что подпишет документы без дальнейших задержек и переговоров. Нехотя Нед приступил к составлению контракта.
Хотя для тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года это были немалые деньги, они быстро ушли на погашение старых накопившихся счетов. Отец по-прежнему не понимал, о чем писать, и не мог найти свой литературный голос. Он обратился за советом к другим писателям, чтобы понять, что он делает не так. Некоторые отнеслись к нему холодно – для них он был просто еще одним молодым писателем, докучающим и мешающим работать.
Какое-то время он получал советы от брата Лертона, Уайетта, успешного автора рассказов, но в последний раз они общались годом раньше. Один автор из Портленда, Томми Томпсон, действительно дал ему несколько советов. Известный сценарист и автор коротких рассказов, Томпсон научил отца никогда не распространяться о рассказе, который он собирается написать, или уже пишет. «Просто продолжай писать, – сказал он. – Не трать энергию на объяснения».
Томпсон, который в разное время жил в Санта-Розе и Портленде, встроил паровой двигатель в старый «Студебеккер» и приводил машину в движение с помощью пара. Она исправно работала и заставила отца задуматься об альтернативных источниках энергии – концепции, которую он будет отстаивать два десятилетия спустя.
Называя себя последователем Джефферсона, Фрэнк Герберт восхищался вторым президентом США, Джоном Адамсом. Эти люди – Джефферсон, Адамс и Герберт – с подозрением относились к власть имущим. Отец добавил собственную интерпретацию, утверждая, что харизматичные лидеры чрезвычайно опасны. «Одно дело – совершать ошибки самому, – говорил он, – но, если ты харизматичный лидер и оступишься, миллионы людей могут последовать за тобой в пропасть».
В «Драконе в море» команда «Фенианского тарана» слепо следовала за капитаном Спарроу – опасная ситуация, по мнению отца. Это стало предвестником опасной структуры власти, которая сформируется вокруг Пола Атрейдеса, как позже напишет отец в цикле «Дюна».
Фрэнк скучал по району Пьюджет-Саунд в штате Вашингтон, где он родился. Это была его «Тара», и он написал там свои лучшие произведения, в том числе большую часть «Дракона». Мысль, вероятно, безумная, но в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году отец чувствовал нутром, что еще один переезд может дать ему необходимое вдохновение.
Мама, всегда готовая помочь, связалась со знакомыми специалистами по рекламе в сфере розничной торговли в районе Сиэтла и Такомы. По счастливой случайности в крупном универмаге в Такоме «Бон Марш»[95] появилась вакансия в отделе рекламы с немного более высокой зарплатой. Ее взяли, и руководство согласилось на просьбу матери о начале работы летом, после того как мы с Брюсом закончим текущие школьные семестры.
Пенни осталась со своей матерью во Флоренции, штат Орегон, на Тихоокеанском побережье.
Незадолго до нашего отъезда в штат Вашингтон приятель из избирательного штаба Хичкока рассказал отцу об исследовательской станции Министерства сельского хозяйства США, которая, по совпадению, находилась недалеко от Флоренции, в районе неустойчивых песчаных дюн, которые ветер гнал над зданиями и дорогами, засыпая их.
Высаживая растения, устойчивые к бедным почвам, Министерство сельского хозяйства США обнаружило успешный метод стабилизации дюн, препятствующий их перемещению. Благодаря успеху этого пилотного проекта чиновники со всего мира приезжали посмотреть на него. Среди заинтересованных стран находились представители Израиля, Пакистана, Алжира и Чили.
Отца это заинтересовало. Из своих исторических исследований он знал, что Сахара и другие пустынные регионы не всегда были безжизненными. Некогда зеленые и плодородные, эти земли поддерживали великие и могущественные цивилизации. Многие из них впоследствии оказались погребены под медленно надвигающимися безжалостными песками, причинившими больше разрушений, чем мог бы нанести любой захватчик.
Отец решил, что сможет написать статью об этом проекте. Он арендовал одномоторный самолет «Цессна 150» с пилотом и отправился во Флоренцию. Там он составил заметки и сделал фотографии. Информация соответствовала действительности: Министерство сельского хозяйства остановило наступление песков.
На обратном пути отец смотрел на песчаные дюны, которые походили на волны в огромном море, и чувствовал эмоциональный подъем. Он вернулся в Портленд и сосредоточился на очередном переезде.
Летом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года мы сняли дом в Браунс-Пойнте, штат Вашингтон, к северу от Такомы. Одна из спален находилась на первом этаже, с окнами на улицу, отец переоборудовал ее в кабинет.
Он всегда мечтал о старинном письменном столе со сдвижной столешницей и вскоре после переезда приобрел такой у частного владельца, который дал объявление о его продаже. Стол был выполнен из темного дуба, с маленькими ящичками и нишами, а также подставками для бумаг, которые выдвигались справа и слева.
В новом кабинете отец расставил ряд справочников на полке над письменным столом. Печатная машинка «Олимпия» стояла рядом, на отдельном столике. На полу лежал коврик «Поющий ковбой», который мама связала крючком по моему рисунку; мексиканское серапе с серебряными зажимами отец перекинул через спинку стула. На стенах повесили календарь и старые морские карты с неточными, но причудливыми изображениями континентов. Отец разложил свои музыкальные бобины, установил катушечный магнитофон и колонки так, чтобы музыка наполняла весь дом. За всеми приготовлениями прошла почти неделя, прежде чем он написал хоть слово.
Наконец он приступил к работе над статьей, которую озаглавил «Они остановили наступление песков». Быстрое, отрывистое жужжание печатной машинки превратилось в постоянный фоновый шум, который я почти не замечал. В то время отец начинал писать в полночь и трудился по крайней мере до восьми утра. Таким образом, у него появилось спокойное время, когда его никто не тревожил. Печатная машинка, с разрешения матери, заменяла отцу любовницу. В неопубликованном хайку он описал, на что походили ночи в то время:
Пишмашинка щелкаетВ моей объятой ночью комнате.Песнь металлического насекомого.Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь печатал так быстро, как отец. Не решаюсь назвать это слепым методом, поскольку его пальцы так быстро скользили по клавишам, что казалось, вообще их не касались. Когда я брал интервью у Хоуи Хансена, ближайшего друга отца, он поделился:
«Фрэнк был прирожденным машинистом. Не встречал человека, который мог бы сидеть и во время разговора, подобного нашему, печатать с такой скоростью, что виднелись лишь летающие по клавишам пальцы, а в конце он вынимал из машинки страницу и отдавал готовый текст. Фрэнк всегда так делал. Я постоянно винил его в хвастовстве, а он отвечал: “Что? Хвастаюсь? Ты прекрасно знаешь, что я выше этого”. Затем мы громко смеялись».
Иногда, притаившись, я наблюдал через открытую дверь или окно во дворе за тем, как отец работает в кабинете. Если он не печатал, то редактировал страницы ручкой или карандашом, что-то быстро набрасывая. Отец разговаривал сам с собой, читал диалоги вслух. В то время я не был писателем и не понимал преимуществ этого приема, который позволяет сделать диалог более реалистичным и плавным. Как-то раз я услышал, что сумасшедшие люди разговаривают сами с собой, и, сложив два плюс два, решил, что отец, похоже, не в своем уме. Фрэнк сильно отличался от отцов других детей своей бородой и богемным образом жизни. Он не работал на постоянной основе, не играл со мной в мяч на заднем дворе и не водил на бейсбольные матчи, как это делали обычные отцы. Даже не позволял нам смотреть телевизор.
Каждое утро отец отвозил маму на работу в магазин «Бон Марш» в центре Такомы, а затем забирал ее после обеда. Наша машина, серый «Студебеккер» модели тысяча девятьсот пятидесятого года, походила на кабину странного самолета на колесиках. Ежедневные поездки занимали у него в общей сложности полтора-два часа в день и были необходимостью, поскольку мама отказывалась садиться за руль, особенно в условиях городского движения.
Она во многом зависела от него – беспомощная, словно младенец. Но и отец полагался на маму. Она редактировала его рукописи и печатала окончательные варианты. Внимательно слушала и вносила предложения, когда он читал ей вслух каждый рассказ. Находила потерявшиеся вещи, поддерживала его хрупкое эмоциональное состояние в равновесии.
На самом деле отец без нее просто не просуществовал бы и дня, но понял я это только много лет спустя.
Мы с братом испытывали неутолимое любопытство к содержимому отцовского письменного стола. Я часто замечал Брюса, пробравшегося в святая святых, и при каждом удобном случае тоже заходил туда. Чаще всего после обеда, когда отец забирал маму с работы.
На столе и в его ящиках хватало весьма интересных предметов, и я часами разглядывал их. Мне очень нравилась черная с серебром авторучка, как у Джека Вэнса. Приятная на ощупь, она хорошо ложилась в руку. В ящичках хранились стопки блокнотов размером пять на семь дюймов с изображением пишущей машинки на каждом листе и надписью: «Со стола Фрэнка Герберта». Повсюду лежали старые очки, маленькие призмы, аккуратно завернутые в тонкую бумагу, предсказания из китайского печенья, ручки, карандаши, логарифмические линейки различных форм, значки политических кампаний, бобины для пишущих машинок, завернутые в пластиковые пакеты (чтобы лента не высыхала), маленькие коробочки и пакетики и множество других предметов, скрепленных резинками. С ними соседствовали коробки с листами для печати «Бонд» и стопки недорогой газетной бумаги, которую родители использовали для черновиков и копий.
На столе или рядом с пишущей машинкой отец всегда держал картонную коробку для рукописей. Внутри изначально находилась бумага для печати, затем отец разрезал коробку с одного конца и использовал для хранения готовых страниц. Прорезь позволяла ему легко доставать рукопись, сохраняя при этом порядок страниц.
К его пишущей машинке я никогда не прикасался, опасаясь, что это навлечет на меня отцовский гнев. Любая оплошность в этой области грозила БОЛЬШИМИ НЕПРИЯТНОСТЯМИ, отец предупреждал, что клавиши могут соскакивать, если нажимать их неправильно, в неровном ритме. Он крайне нервно реагировал на прикосновения к клавиатуре.
Когда ему приходили письма и прочие документы, он накалывал их на штырь для бумаг, стоящий на верхней полке. Когда он писал что-нибудь, то отвечал только на самые важные письма. Все прочие оставались без ответа, из-за чего у отца выработалась привычка накапливать огромные стопки неотвеченных писем. Он сосредотачивал все силы на том, чтобы завершить произведение, не обращая внимания на все остальное. Закончив рассказ и отправив его агенту по почте, он тратил несколько дней, чтобы ответить на все письма.
Его рабочий кабинет считался в прямом смысле слова священным местом в доме. Я имел лишь слабое представление о таинственных заклинаниях и ритуалах, которые отец совершал внутри с помощью письменных принадлежностей, но точно знал, что ко всем его вещам следует относиться с величайшим уважением. Поэтому всякий раз, оказавшись в кабинете, я прилагал все усилия, чтобы не нарушить порядка, и нервно, словно кошка, прислушивался к звукам, которые могли бы свидетельствовать о приближении Хозяина Обители. За один визит я осматривал только небольшой участок комнаты, возвращая все предметы точно на то место, откуда их взял.
Снаружи на двери его кабинета висела забавная табличка, над которой я никогда не смеялся, пока жил с родителями. На ней был изображен жуткий мультяшный персонаж с подписью: «Я не страдаю язвой, я вызываю ее у других!»
Мама часто приносила домой рекламные макеты из «Бон Марша», чтобы поработать над ними. На многих изображались модные женские образы. На своей портативной пишущей машинке «Олимпия» она печатала рекламные статьи на газетной бумаге, которые затем вырезала и раскладывала на больших листах, размещая текст и иллюстрации. Когда получившийся результат ее устраивал, она закрепляла все компоненты макета с помощью клея. Мама преуспела на новой должности, сначала получив повышение до менеджера по рекламе, а затем и до менеджера по стимулированию сбыта.
После нескольких дней работы над «Они остановили наступление песков» отец понял, что перед ним нечто большее, чем статья в журнал. Он откинулся на спинку стула и вспомнил, как пролетал над дюнами Орегона на «Цессне». Песок. Пустынный мир. Он представил себе землю без технологий, способных остановить наступление песчаных дюн, и экстраполировал эту идею до тех пор, пока вся планета не превратилась в пустыню.
Какие персонажи могли бы населять такой мир и какова была бы их история? Какой религии бы они придерживались? Последний вопрос отец считал очень важным, возможно, одним из ключевых, на которые предстояло ответить.
Три основные религии мира – иудаизм, христианство и ислам – возникли и развивались в пустынных регионах, в запустении, среди песков. Это станет основой для сложной истории, которую он хотел написать. Выбор пал на самую фанатичную религию из трех – ислам. История будет придерживаться арабского мировоззрения, а героем станет мессия. Отец представлял пустынного мессию, подобного Махди или Мухаммеду, всадника, за которым следует разношерстная армия верхом на лошадях или верблюдах, мчащаяся через пустыню. Вокруг этого харизматичного лидера, способного вдохновить людей на безграничную преданность, сформируется структура власти.