Увидевший Дюну

Отец написал об этом автомобиле небольшую заметку на тысячу слов, так и оставшуюся неопубликованной, которую озаглавил «Машина-невидимка». В пояснении к названию он написал:

«…Никто не смотрит на катафалк без крайней необходимости. Они видят его, но стараются не замечать. Не фокусируют взгляд.

Не подают вида».

Наша машина отличалась от всего, когда-либо виденного мной ранее. До тех пор я даже не знал слова «катафалк». Не помню, чтобы сильно удивился. В конце концов, спал на санях, в то время как у других детей были кровати. Что в этом особенного?

Описывая катафалк много лет спустя, отец сказал: «У него был двигатель, сделанный еще до прихода Кеттеринга[71], понимаешь? Он не успел его испортить». Он утверждал, что на некоторых участках дороги этот большой тяжелый автомобиль расходовал галлон бензина на двадцать семь миль. Как известно, Фрэнк иногда преувеличивал, но в этом случае он твердо настаивал на своей правоте. Отец рассказывал, что в «Кадиллаке» имелись отдельные ручной и ножной дроссели газа, причем ручной дроссель мог использоваться в качестве круиз-контроля для экономии топлива.

В кабине пахло пылью и старой кожей. На приборной панели стоял маленький электрический вентилятор, а потрескавшееся кожаное сиденье, как описывал отец, «было иссиня-черным, как костюм носильщика гроба». Пара небольших стеклянных окошек отделяли кабину от задней части, так что стоны, доносившиеся из «гроба», вероятно, никто бы не услышал.

Через неделю после покупки автомобиля мама объявила: «Брайан, в сентябре ты не пойдешь в школу. Мы с отцом будем учить тебя в Мексике».

Мы отправились в Мексику на катафалке.

Отец работал над романом, основанным на известном деле об убийстве в Санта-Розе[72], который он озаглавил «Корабль историй»[73]. Отец хотел завершить его в Мексике наряду с десятью или пятнадцатью короткими рассказами. Мама планировала переписать отвергнутый агентом детектив «Напугать мать».

Черный, с большими закругленными передними крыльями, катафалк стал для нашей семьи чем-то вроде фургона или фуры. У него были двери в форме часовни и оловянные завитки и канделябры по бокам заднего отсека.

Отец перекрасил крышу в серебристый цвет, согласившись с мнением мамы, что этот оттенок хорошо отражает лучи тропического солнца. Они также покрасили задние двери в ярко-желтый, просто ради забавы. Это отличало наше транспортное средство (по их мнению) от обычного катафалка.

Нам с Брюсом сделали несколько прививок от тропических болезней. Пенни, которая недавно гостила у нас на Марин-Вью-драйв, не поехала с нами.

Готовясь к поездке, отец с удовольствием разъезжал по Такоме в темном костюме, выдавая себя за гробовщика. В дилерском центре «Кадиллак», где он проверял и настраивал машину, Фрэнк заставил менеджера сервисной службы пожать ему руку, с удовольствием отметив, что тот вытер руку о свой комбинезон, предположив, что водитель катафалка прикасается к покойникам. Коварный отец повторно пожал руку бедняге и вскоре увидел, как тот направляется в туалет.

Фрэнк Герберт не отличался терпением. В ресторанах, ожидая заказа, он зачастую ворчал как сердитый медведь. К своему удовольствию, он обнаружил, что работникам ресторана не нравится, когда снаружи припаркован катафалк, и они откладывают все дела, чтобы принести водителю заказ.

«Не хотели бы вы взять еду с собой, сэр?» – спросил один из менеджеров, после того как отец заказал столик. Сотрудник нервно оглядел длинный автомобиль, припаркованный у входа.

«Нет, спасибо, – ответил Фрэнк прерывающимся голосом. – Врач сказал, что мне нужно сбавить обороты. Я бы не хотел закончить… – Он бросил косой взгляд на катафалк. – Ну, вот так!»

Даже рестораны быстрого питания ускоряли обслуживание, когда подъезжал отец. Родители любили жареную курицу, которую подавали в одной из закусочных в Такоме, в течение нескольких недель он подъезжал к окошку, чтобы заказать два либо четыре полных обеда с курицей. Дело дошло до того, что отец заметил, как сотрудники начинают суетиться прежде, чем он подъезжал к окошку. Как только кто-нибудь замечал направляющийся к закусочной катафалк, сразу же бросался за готовым заказом с курицей.

Примерно в то же время, когда отец стоял на светофоре в правом ряду четырехполосной дороги, произошло еще одно событие, которое он описал в истории «Машина-невидимка»:

«Сзади подкатил “хот-род”, набитый восемью подростками.

Они лихо свернули с моей полосы и в скрежете тормозов остановились слева. Я посмотрел на них, встретив восемь пар настороженных глаз.

“Водите машину аккуратно”, – проговорил я замогильным голосом.

Загорелся зеленый свет.

Осторожно, деликатно нажимая на педаль газа, они проехали перекресток.

Я выбрал этот самый момент, чтобы показать, что машина-невидимка может разогнаться до шестидесяти пяти миль в час за девять секунд».

Незадолго до поездки в Мексику отец закрепил на руле катафалка штырь с тяжелым стальным шариком. Эта штуковина напоминала сцепное устройство для прицепа и присутствовала на нескольких автомобилях семьи Гербертов, потому что за него было удобно держаться. Однако если водитель носил одежду с длинными рукавами, шар мог зацепиться за рукав, угодив в петлю для пуговицы. Такое устройство, позволяющее крутить руль одной рукой, в народе прозвали «ручка для самоубийства». Несмотря на обширный багаж знаний отца, этот важный статистический факт ускользал от него в течение многих лет.

В результате мы отправились в Мексику на катафалке, и человек, сидящий за рулем, вел автомобиль ручкой для самоубийства.

Мы погрузили в большой тяжелый автомобиль картонные коробки с двойными стенками и чемоданы с нашим личным имуществом, уложив их до самых стеклянных окошек, отделявших кабину от заднего отделения. Мы взяли старую зеленую швейную машинку «Эльна», пару печатных машинок «Олимпия», несколько коробок бумаги для печати, два чемодана, привезенных из Келли Бьютта на муле, катушечный магнитофон, инструменты и запчасти для автомобиля, магнитофонные записи любимой музыки родителей, рыболовные снасти, фотоаппаратуру, игрушки, одежду… и, возможно, среди вещей можно было найти даже кухонную раковину. Отец взял полный медицинский набор с антибиотиками, шприцами, жгутами и средствами от змеиных укусов, а также несколько совершенно новых медицинских книг, в том числе «Учебник медицины» Сесила и медицинский справочник Мерка.

Поверх наших вещей отец положил лист фанеры ФАДФ, на который постелил несколько мягких одеял. Мы с Брюсом устроились сверху, поскольку в заднем отделении между листом фанеры и потолком оставалось много места. С нами отправился кокер-спаниель Дасти, мой лучший друг, и он радостно носился по машине, облизывая наши лица. В «Машине-невидимке» отец называл наш катафалк «передвижной ареной, рингом на колесах».

Он установил на крышу автомобиля крепления, куда положил запасное колесо. Туда же он привязал два серых брезентовых мешка для воды.

Поскольку мы покидали арендованный дом, необходимо было позаботиться обо всем личном имуществе. Мы продали или отдали на благотворительность множество вещей, оставили друзьям на хранение книги, одежду и прочие предметы, отправили Пенни во Флоренцию, штат Орегон, вместе с чеком на алименты для ее матери.

Сентябрьским утром мы отправились в путь, отец пребывал в невероятно хорошем настроении, пел и отпускал остроумные шуточки по поводу дорожных знаков. Замечая знак «Впереди остановка», он восклицал: «Остановка! Голова на дороге»[74].

Отец все время управлял автомобилем, поскольку мама боялась садиться за руль, к тому же не имела водительских прав. Проходили дни, он уставал и становился все более раздражительным, в основном из-за того, что Дасти справлял нужду, не дожидаясь остановок. Он выбрал дальний угол, и на второй день оттуда распространился отчетливый неприятный запах. Его испражнения пропитали одеяла, а кое-где просочились сквозь лист фанеры прямиком на наши вещи. К тому времени, когда мы добрались до дома Ральфа и Ирэн Слэттери в Сономе, штат Калифорния, Дасти порядком утомил родителей. Они договорились оставить его у Слэттери.

Катафалк периодически «соскакивал» на первую передачу из-за того, что во время множества похоронных процессий он двигался с малой скоростью. Отцу приходилось удерживать ручку переключения скоростей, чтобы та не меняла положения. Иногда он просил об этом меня или Брюса. Это была классическая коробка передач с ручкой справа от водителя.

Я запомнил теплые ночи на шоссе, в Калифорнии и на юго-западе, силуэты родителей на фоне тусклого вечернего неба в отсвете автомобильных фар. В мотелях попадались кишащие клопами номера без кондиционеров, приходилось оставлять окна открытыми. Снаружи трещали сверчки, я чувствовал запах сухой травы, скота, удобрений и теплой, знойной земли.

На границе мексиканские офицеры произвели поверхностный осмотр наших вещей. К счастью, они не сняли дверные панели, иначе обнаружили бы спрятанный автоматический пистолет отца, который он носил с собой для защиты.

Наш катафалк катился по Мексике на юг, встречные крестьяне падали на колени или прижимали соломенные шляпы к сердцу. Набожные католики, они, видимо, считали, что мы везем бедную душу усопшего в ее последнее земное путешествие. Покинув деревню, в которой это случилось впервые, и оказавшись на шоссе, родители рассмеялись. Они хохотали до слез, отцу даже пришлось остановить машину.

Мы взяли с собой немного денег, около трех тысяч долларов в американской валюте и дорожных чеках. Но цены были настолько низкими, что мы могли позволить себе жить намного лучше, чем в Соединенных Штатах. Некоторые мексиканские отели, в которых мы останавливались, походили на дворцы с изысканной мебелью, с внутренними двориками, украшенными цветами.

Фрэнк был уверен, что сможет писать в Мексике, подпитывая запас наших средств, хотя годы спустя назовет это убеждение мифом. Со временем он станет изучать современную мифологию и ее взаимосвязь с индивидуальной и массовой психологией. Он утверждал, что нас окружают мифы. Например, что можно владеть яхтой или ранчо или стать великим писателем, не прилагая усилий.

А вот еще один идиллический миф, за которым он погнался после короткой поездки в Мексику в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году и неудачной попытки отправиться на Американское Самоа. Фрэнк Герберт представлял себя в отдаленной тропической деревушке создающим литературный шедевр на печатной машинке.

В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году отец продал несколько рассказов. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом продажи снизились, но он добился успеха, завершив роман «Под давлением», несмотря на трудности. Перед отъездом в Мексику он получил сообщение от своего агента, что книгой заинтересовался кинопродюсер.

Мы проехали через оживленный торговый городок Толука, расположенный к западу от Мехико, затем выбрались на шоссе, ведущее на северо-запад. Целью нашего путешествия был расположенный в горах городок Тлальпухауа в штате Мичоакан. Его нам порекомендовал Майк Каннингем, американец, с которым мы подружились в последние несколько дней. Он ехал впереди нас на старом «универсале» с деревянными панелями, поднимая клубы пыли на длинной грунтовой дороге, ведущей в деревню.

Недалеко от Тлальпухауа дорога сузилась, вокруг нас сомкнулись джунгли. Среди зарослей на крошечных вырубленных прогалинах виднелось несколько домов. Некоторые из них представляли собой лачуги с жестяными крышами, в то время как другие были построены из кирпича и с черепичными крышами. У многих домов стояли пристройки с уличными кухнями под навесом. Я ощущал едкий запах костров, на которых готовили пищу: горели сухие ветки, трава и ослиный помет.

День клонился к закату, и с наступлением темноты мы прибыли в Тлальпухауа, где остановились у друга Майка. Вскоре родители арендовали одноэтажный глинобитный дом с белой штукатуркой, коваными железными воротами и тяжелой, украшенной резьбой деревянной дверью. Дом напоминал букву U. В середине находился открытый двор, окруженный четырнадцатью комнатами. Принадлежал дом сеньорите Франциске Агилар, крупной женщине, известной как сеньорита Панчита. Поскольку расходы были очень низкими, мы могли позволить себе нанять горничную, повара, который жил в доме, и садовника.

Почти каждый день, с раннего утра и до полудня, отец трудился над романом «Корабль историй» (альтернативное название «Каким его сотворили небеса»[75]) об убийстве в Санта-Розе. Роман, посвященный юридическому определению вменяемости и ответственности преступника за свои деяния, включал в себя как моральную, так и политическую составляющие, что делало его потенциально поучительным.

Каждый день мама ставила на обеденный стол печатную машинку и редактировала свой детектив «Напугать мать». Она уделяла писательству меньше времени, чем отец, поскольку занималась детьми и помогала по хозяйству. К сожалению, работа над ее романом продвигалась очень медленно.

Закончив все дела, родители любили прогуливаться по городу. Помню, как, играя в шарики, я заметил, что мама с папой идут по улице, держась за руки и болтая. Они помахали мне, улыбнулись и отправились дальше. У них было место, куда они любили приходить на закате, чтобы полюбоваться великолепным небом, полным красок, расстилающимся поверх ярко-оранжевых черепичных крыш.

Как и в любом другом месте, где мы жили, почта имела критическое значение для отца. Особенно здесь, поскольку у нас не было телефона. По его словам, предложения о заключении контрактов, документы и чеки ожидались по почте, и по этой причине ко всей корреспонденции следовало относиться с особой осторожностью. Мы очень хорошо знали нашего почтальона Хесуса Чако – стройного приветливого и пунктуального мужчину. Однажды, когда он принес чек с гонораром за статью, написанную отцом (125 долларов США), тот сказал матери: «Хесус приносит манну небесную!»

К сожалению, издательство «Даблдэй» отправило гранки романа «Под давлением» на наш прежний адрес в Такоме, и посылка так и не дошла до нас в Мексике. Следовательно, им пришлось повторно высылать произведение отцу. Из-за графика издательства отец вынужден был в срочном порядке редактировать роман, трудясь без сна, после чего вновь отправлять исправленную версию в Нью-Йорк.

Издательству не нравилось название «Под давлением», они попросили отца предложить альтернативу. Он предпочитал оригинальное название, но тем не менее предложил им вариант «Дракон в море», который впоследствии «Даблдэй» использовало, выпустив книгу в твердом переплете. Во многих отношениях новое название смотрелось лучше из-за мифологии, которую оно предполагало. Существует древняя китайская легенда о свирепом, наводящем ужас драконе, обитающем в море. В Библии (Книга Исаии, 27:1) содержится аналогичное описание: «…и (Господь) убьет чудовище морское». Эти отсылки придавали названию подсознательную глубину и смысл, особенно для западных читателей. В романе отца «дракон» являл собой атомный подводный транспорт, который перевозил драгоценную нефть через океан, где шли военные действия, и охранял от любого, кто мог нанести урон важному грузу, причинить ему вред. Это судно напоминало мифических зверей из легенд, охраняющих великое сокровище.

Мифология подобных существ описана сэром Джеймсом Джорджем Фрэзером в его грандиозном произведении девятнадцатого века «Золотая ветвь»[76], одной из любимых и наиболее тщательно изученных отцом книг. Фрэзер описал золотое руно, принесенное в жертву Зевсу, которое Фрикс подарил отцу своей супруги и прибил к дубу, где его охранял недремлющий дракон. В «Беовульфе», также прочитанном отцом, свирепый огнедышащий дракон обитал в логове под скалами на берегу моря, охраняя несметные сокровища.

Позже эта тема станет центральной в романе Фрэнка Герберта «Дюна», в котором огромные огнедышащие песчаные черви охраняли величайшее сокровище Вселенной – меланж. Как и в «Драконе в море», сокровище находилось под поверхностью планеты.

Нефть и меланж имеют сходство, потому что тот, кто контролирует драгоценный ограниченный ресурс, контролирует всю известную вселенную, как описано в обоих романах.

В Тлальпухауа не было банков, поэтому мы пользовались их услугами в Эль-Оро, расположенной в семи милях по грунтовой дороге. Это выглядело логично, поскольку Эль-Оро в переводе означало «золото». Мы также делали там кое-какие покупки, в частности, приобретали медикаменты, которых в Тлальпухауа не хватало.

Мама часто ездила в Эль-Оро одна, на неказистом автобусе, а отец оставался дома и писал. Пассажиры автобуса зачастую везли на рынок живых куриц, индюшек или даже поросят. В своем путевом дневнике мама описывала, как выглядит изнутри передняя часть пассажирского салона:

«Автобус, загруженный полностью, представлял собой вполне элегантное транспортное средство пятидесятилетней давности. Над головой водителя красовались переводные картинки бомбардировщиков, изображения Богородицы, и на верхней части лобового стекла висела занавеска из фиолетового бархата с золотой бахромой».

К этому я бы добавил собственные воспоминания о мексиканских водителях автобусов, которые имели пугающую привычку креститься католическим способом, прикасаясь ко лбу и плечам, а затем нажимать педаль газа до упора, как будто судьба автобуса и пассажиров зависела исключительно от воли Божьей, а не от мастерства водителя.

Родители проводили регулярно дома занятия по английскому языку для местных взрослых. Самым способным учеником стал двадцатиоднолетний Хосе Муйос, по прозвищу Пепе, быстро ставший близким другом нашей семьи. Пепе носил белую футболку, его рост составлял примерно пять футов семь дюймов. Мускулистый парень с длинными черными волосами и круглым лицом индейца-тараска. Он часто и непринужденно улыбался, обладал приятными манерами и хорошим чувством юмора. Как и многие люди в городе, очень набожный человек, опытный столяр, Хосе проявлял исключительную честность в финансовых делах с родителями.

Я часто играл в шарики на улице и так много времени проводил на свежем воздухе, что горожане называли меня «эль ваго де лос кальес» (уличный бродяга). Друзья, с которыми я познакомился, не нравились матери. Запись в ее дневнике от девятого ноября тысяча девятьсот пятьдесят пятого года гласила:

«Сегодня утром портной остановил Фрэнка и сказал ему, что дети, с которыми играет Брайан, очень grosero[77] и учат его ужасным испанским ругательствам, которые он выкрикивает во все горло.

Эти дети посещают местную государственную школу…

Сходили с Фрэнком на площадь, где обнаружили Брайана, который кричал: “У сеньориты Панчиты большой толстый живот” (на безупречном испанском). Поговорили с ним».

Поначалу общество не слишком приветливо отнеслось к нашей семье. Отец писал в неопубликованных заметках от первого лица «Божья “Рука помощи” даровала нам пять тысяч друзей»[78] и «Большой палец священника»[79], что жители деревни независимы и склонны формировать собственное мнение. Это замкнутые, гордые и патриотически настроенные горцы. Считалось, что американцы оказывают дурное влияние на местную молодежь. Взрослые игнорировали родителей или говорили о них шепотом. Некоторым детям запрещали играть со мной или с Брюсом.

В октябре кто-то скрутил с колес нашего катафалка колпачки ниппелей, по-видимому, грабитель не побоялся божьей кары за осквернение автомобиля с украшавшими двери часовнями. Некоторое время спустя украли и боковые зеркала. Все это стало для нас неожиданностью и разочарованием, учитывая религиозное воспитание местных жителей.

В других частях города происходили интересные события. В последующие годы отец много раз рассказывал эту историю во время застолья. Две неопубликованные заметки («Божья “Рука помощи”» и «Большой палец священника») отличались друг от друга незначительными деталями.

Самым влиятельным человеком в городе был католический священник Франциско Агилар, известный как сеньор Кура[80], в возрасте за семьдесят. Обладая большим влиянием, чем приходской священник, он распространял свою «юрисдикцию» на Тлальпухауа и пять близлежащих деревень поменьше, включая Тлальпухауилью (маленькую Тлальпухауа). Деревенские старосты всегда приходили к нему домой и консультировались, прежде чем принимать важные решения. Ростом шесть футов шесть дюймов, Агилар весил двести семьдесят пять фунтов, его лицо было изрыто оспой. Он страдал сахарным диабетом, и ему приходилось тщательно следить за своим питанием.

Поэтому местный доктор, Густав Ириарте, регулярно навещал его. Доктор Гус, как его ласково называли, невысокий, ниже пяти футов ростом, весил сто фунтов и носил большие очки, придававшие ему вид ученого. Он обладал бойким воинственным характером.

Пока я играл на уличной брусчатке, отец находился в другой части города. Он встретил на улице Агилара и разговорился с ним. Рука сеньора Куры была обмотана грязной тряпкой. Когда отец спросил его об этом, тот ответил, что это всего лишь небольшая царапина от шипа. Фрэнк Герберт попросил показать ему руку.

Медленно, морщась от боли, священник размотал повязку. Отца чуть не стошнило, когда он уловил гнилостный запах гангрены, запах, который он почувствовал два десятилетия назад и с тех пор не мог забыть. Рука распухла почти вдвое, между большим и указательным пальцами находилась уродливая гнойная рана. Отец сказал священнику, что из-за инфекции ему грозит потеря руки, а возможно, и жизни, и требуется немедленная медицинская помощь. Отец понимал, что состояние сеньора Куры осложнялось диабетом, который создавал ряд потенциальных проблем. Поскольку доктор Гус находился в Мехико, отец предложил священнику отвезти его в Эль-Оро к врачу или даже в Толуку, расположенную дальше, где медицинское обслуживание было лучше.

Старик отклонил предложение. «Бог позаботится обо мне», – ответил Агилар.

Фрэнк поинтересовался, не считает ли священник катафалк неподобающим средством передвижения в сложившихся обстоятельствах, не является ли это святотатством. В любом случае пожилой джентльмен был категорически против того, чтобы сесть в автомобиль. Сеньор Кура также выражал неприязнь к врачам, что на самом деле могло являться страхом. Кроме того, по его словам, он не верил, что рана настолько серьезна. В конце концов, это всего лишь небольшая царапина от колючего куста.

И он вновь замотал руку.

«Позволите мне нанести лекарство? – спросил Фрэнк Герберт. – У меня есть аптечка с антибиотиками, вам станет лучше».

Старик на мгновение задумался, затем согласился. Что-то в поведении североамериканца вселяло доверие.

Отец шел на огромный риск, потому что в случае смерти священника его могли обвинить в непреднамеренном убийстве и посадить в мексиканскую тюрьму. Но Фрэнк старался не думать об этом. Он привел сеньора Куру к нам в дом и, усадив за стол, достал медицинские книги и принадлежности. Сверившись с инструкцией в справочнике, отец промыл рану горячей водой с английской солью. Это сняло отек. Затем он обработал рану сульфаниламидной смесью и наложил чистую повязку. Затем сделал укол пенициллина, предварительно рассчитав необходимую дозу, исходя из веса пациента.

Проводив священника домой, отец передал экономке два пузырька с антибиотиком террамицином (окситетрациклином) в таблетках, наказав ей следить за тем, чтобы старик принимал их шесть раз в день, запивая большим количеством воды.

В последующие дни отец так волновался, что едва мог писать.

Каждое утро он первым делом спешил к дому священника.

Там он осматривал руку, наносил сульфаниламидную мазь и менял повязку. Через два дня опухоль значительно уменьшилась, а на ране появились явные признаки улучшения.

Вернувшись, доктор Гус услышал о произошедшем. Он пришел к сеньору Куре и закричал по-испански: «Глупый человек! Я же рассказывал об инфекциях! Сеньор Герберт спас тебе жизнь!»

На следующий день мой отец очень удивился, увидев, как я играю в шарики на улице с несколькими мальчиками. Когда я заметил его, то спросил: «Папа, то, что они рассказывают, – правда? Ты спас жизнь сеньору Куре?»

После секундного изумления он расплылся в широкой улыбке и ответил: «Ну, я действительно немного помог».

Вскоре мы узнали, что доктор Гус рассказал всем в городе о героическом поступке отца. Посреди ночи кто-то прикрепил зеркала к нашему катафалку и вернул на место колпачки ниппелей. Впервые нас с братом пригласили в гости к соседям поиграть с другими детьми. Совершенно неожиданно Фрэнк Герберт стал известным в тех краях мудрецом. Жители деревни советовались с ним по важным вопросам и ласково называли «дон Панчо». Нас приглашали на вечеринки и пикники. Отец вступил в деревенский мужской клуб. Незадолго до рассвета в день его именин (римско-католический праздник в честь святого Франсиса – Франциска из Паолы) перед нашим домом собрались десятки жителей деревни со свечами в руках и спели ему серенаду, веселую утреннюю песню «Майянита» под аккомпанемент оркестра марьячи. Мы стояли в дверях, в халатах и пижамах, улыбаясь и махая руками.